Чтение онлайн

Я всё ещё смотрел в прицел, когда почувствовал, как колено Керри касается моей руки.

— Всё в порядке? — Я не отрывал глаз от места попадания, всё ещё проверяя. — Да, нормально. Точно в центр.

Я извлёк гильзу и убрал голову от прицела, когда она наклонилась, чтобы подобрать стреляные гильзы.

Мы встали вместе, и она отошла в тень, а я очистил ложу винтовки от грязи.

— Если это не было окном в твою душу, то я не знаю, что было.

Наверное, мне стоило носить её очки-«мухи».

— Твои глаза не такие молчаливые, как твой рот, правда?

Я услышал металлический звон, когда она бросила стреляные гильзы в коробку с патронами. Она села под дерево, скрестив ноги.

Я изо всех сил пытался придумать, что сказать, подходя к ней.

— Как получилось, что дом здесь? Я имею в виду, он немного в стороне от проторённых дорог, не так ли?

Она взяла бутылку и отпила глоток, а я устроился в нескольких футах от неё. Мы сидели лицом друг к другу, и я взял воду, когда она предложила мне её.

— Какой-то богатый хиппи построил его в шестидесятых. Он приехал сюда, чтобы избежать призыва. — Очки-«мухи» смотрели на меня, улыбка не сходила с её лица, пока она доставала из кармана каргов табачную банку и зажигалку «Зиппо». — Он променял леса Вьетнама на леса Панамы. Говорят, он был ещё тот тип, держал в бизнесе все магазины и бары в Чепо более двадцати лет. Умер восемь или девять лет назад.

Крышка банки открылась с хлопком, и она выбрала одну из трёх-четырёх готовых самокруток. Она тихонько хихикнула, проверяя, цела ли сигарета. Линзы снова повернулись ко мне, и моё отражение двигалось вверх и вниз вместе с её плечами, когда она начала смеяться.

— Его сбил грузовик лесоруба после ночи в барах. Он вывалился на дорогу, пытаясь остановить грузовик, крича, что древесина принадлежит лесу и у неё есть душа. Как ни странно, грузовик, казалось, не слышал его, и вот тебе и сказка. Опилки.

Я засмеялся вместе с ней, представляя абсурдность противостояния человека и грузовика. Она щёлкнула зажигалкой и прикурила. Скрученный конец самокрутки вспыхнул, когда она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, а затем медленно выдохнула. Неподдельный запах повис в воздухе между нами. Она усмехнулась про себя, прежде чем закончить историю.

— У него-то душа была, но, к несчастью для него, в ту ночь она вся была в крови.

Я допил воду, а она снова повернулась к зданию, снимая с губ кусочки «Растафарианского Олд Холборна».

— Он оставил дом и землю университету, для исследований. Мы здесь уже почти шесть лет. Расчистили землю сзади для вертолёта. Даже пристройку сами сделали.

Она повернулась обратно и протянула мне косяк.

Я покачал головой. Если другие хотят, это их дело, но я никогда даже не думал пробовать.

Она пожала плечами и затянулась снова. — Мы можем это делать только вне дома, чтобы Луc не застукала. Она бы сошла с ума, если бы узнала, чем мамочка сейчас занимается. Смена ролей. — Она глубоко затянулась, её лицо сморщилось, когда дым вырвался изо рта. — Наверное, такой человек, как ты, не стал бы этого делать, правда? Может, боишься, что опустишь свою защиту? Как думаешь?

— Аарон сказал, что вы встретились в университете...

Она кивнула, пока я начал заполнять магазин новыми патронами.

— В восемьдесят шестом. Без него у меня никогда бы не хватило сил получить докторскую. Я была одной из его студенток.

Она посмотрела на меня и улыбнулась с ожиданием, очевидно, привыкнув к реакции на её заявление. Я, вероятно, попал в ожидаемое.

Её тон бросил мне вызов.

— О, перестань, Ник, тебя никогда не привлекали женщины постарше?

— Да, Чудо-женщину, но это было, когда я был в возрасте Луc.

Я рассмешил её, хотя, возможно, «дурь» тоже сыграла свою роль.

— Половина университетских преподавателей в итоге женилась на студентке. Иногда им приходилось разводиться с одной студенткой, чтобы сойтись с другой, но, эй, почему истинная любовь должна течь более гладко в преподавательском корпусе, чем где-либо ещё?

Я почувствовал, что это было хорошо отрепетированное объяснение их отношений.

— Остаться здесь учиться, пока родители уехали обратно на север и развелись, было здорово, — продолжала она. — Знаешь, чопорная католическая семья пошла прахом — бунтарские подростковые годы, отец не понимает такого рода вещи. — Её очки направились на меня, и она улыбнулась, возможно, вспоминая те хорошие времена, и снова затянулась. — Даже существует своего рода конвенция о том, чтобы переспать с учителем. Не совсем как ритуал перехода, скорее как виза, подтверждение того, что ты там был. Такой человек, как ты, понял бы это, да?

Я пожал плечами, никогда не зная ничего о том, что происходит в этих местах, но сейчас жалея об этом.

Она подняла полностью заряженную винтовку, лежавшую между нами. Затвор был отведён назад, и она проверила патронник, прежде чем положить оружие на колени, затем медленно двинула затвор вперёд, чтобы подхватить верхний патрон из магазина и дослать его в патронник. Но вместо того, чтобы зафиксировать затвор для выстрела, она снова оттянула его назад, так что латунная гильза вылетела из патронника со звоном в траву. Затем она снова дослала затвор вперёд, чтобы повторить действие.

— Как Луc вписалась сюда? — Даже когда я начал говорить, я понял, что облажался, но было слишком поздно останавливаться.

— Она не твоя родная дочь, правда?

Она могла бы быть: она могла родить её от кого-то другого. Я горел и терпел крушение. Я попытался исправиться. — Я не это имел в виду, я хотел сказать, она не... — Она рассмеялась и прервала меня, чтобы спасти.

— Нет, нет, ты прав, нет. Она своего рода приёмная.

Она сделала долгую, задумчивую затяжку и посмотрела вниз, сосредоточившись на медленном извлечении очередного патрона, вылетевшего из патронника на грубую траву. Я не мог не думать о Келли и о том, к чему привела моя версия опекунства за последние три-четыре года.

— Она была моим самым дорогим и единственным другом, Лулу... Луc — её дочь... «Справедливое дело». — Она резко подняла взгляд. — Ты знаешь, что это такое?

Я кивнул. Не то чтобы она могла меня видеть: она уже снова смотрела вниз. — Вторжение. Декабрь восемьдесят девятого. Вы обе были здесь?

Она отвела затвор на третьем патроне и медленно, печально покачала головой.

— Никто не может представить, что такое война, пока не станет её свидетелем. Но, думаю, мне не нужно тебе это говорить.