Последний воин
Шрифт:
— Оруженосец славного рыцаря Эйнора сына Иолфа Фередир сын Фаэла — к вашим услугам, — повторил Фередир, но Фолоуди всмотрелся в Гарава:
— А! Ульфойл! — Он неожиданно очень мелодично прищёлкнул пальцами. — Старина Ториэ три дня назад говорил о тебе. А ну-ка… — Он сделал вперёд шаг и, взяв Гарава за руку, осмотрел его ладонь.
Гарав улыбнулся, Фередир просто рассмеялся.
— Ничччего такого уж необычного не вижу, кроме того, что ты ни на чём не играешь постоянно, зато усердно губишь руку мечом и копьём, — вынес вердикт Фолоуди, отпуская ладонь Гарава.
«Если он попросит меня спеть — я буду кусаться», — весело подумал тот. Но Фолоуди — кажется, не без сожаления — эту просьбу опустил и продолжал:
— Так значит, тебе, скорей всего, нужен какой-то музыкальный инструмент. И, если я правильно понимаю, это должно быть что-то, не занимающее рот. Заткнутый рот в твоём возрасте равен смертному приговору.
— Очень точно определено, мастер Фолоуди, — кивнул Гарав. И подумал, что сам Фолоуди с закрытым ртом помер бы мгновенно.
А мастер показал на одну из стен:
— Арфы. Цитры. Лютни. Скрипки и цимбалы не предлагаю, если я хоть что-то понимаю в воинах. Большинство берут арфы. И поют отвратительно.
А вот это уже был прямой намёк. «Ладно, — подумал Гарав. — Чёрт с тобой, Золотая Рыбка». Он потупил глазки, сложил за спиной ручки, потёр пол ножкой и максимально нежно пропел:
Облегчился воевода, Вышел бодро из кустов: «Хороша, сейчас погода! Наломать схожу-ка дров». Взял топор, хлебнул водицы, Дальше в списке: «Материться». Проще — это вспомнить мать… «Эй, славяне, воевать!..» [37]37
Стихи П. Зубкова.
Хотя и в стихотворном переводе, смысл отрывка остался для Фолоуди, конечно, тёмен. Но смысл его и не интересовал. Подняв седые брови, мастер покачал головой:
— Однако… очень неплохо. Даже очень, очень неплохо. Прошу меня простить за поспешные выводы… и принять один совет. Согласен?
— С удовольствием выслушаю и приму решение, — дипломатично ответил Гарав.
— У тебя ломается голос. Будет хороший мужской тенор. Но пока не напрягай его особо. Иначе надсадишь горло на всю жизнь.
— Хорошо, — уже серьёзно кивнул оруженосец. И указал подбородком на одну из лютней на стене: — Можно посмотреть эту вещь?
Глаза Фолоуди приняли странное выражение. Что интересно — одновременно на Гарава посмотрели все, кто был в мастерской. Когда он пел — не соизволили, так и занимались своими важными делами. А тут…
Мастер между тем молча подошёл к стене и аккуратно, бережно снял лютню. Похожая на грушу в разрезе, не очень большая, с резко выгнутым наверху грифом из металлических пластин, она была сделана из можжевельника, полированного, светло-коричневого — запах его Гарав почуял сразу. Серебряная дека выкована в форме бегущей морской волны, шестнадцать металлических светлых струн, удобные фигурные колки — стальные. Из всех прочих украшений была только серебряная же резная круглая пластинка, прикрывавшая отверстие резонатора. Резьба оказалась тонкой — две змеи сражались за, вроде бы, цветок. Когда мастер подошёл ближе, Гарав различил на ободе корпуса резьбу повторяющихся снова эльфийских рун Тенгвара.
— А-ма-ри-э… — прочёл он по складам. Вскинул глаза на мастера: — Дорого ли стоит эта вещь?
— Это лютня эльфийской работы. — Фолоуди по-прежнему говорил странно и смотрел странно. И что самое интересное — все так и смотрели на Гарава молча. Даже Фередир.
— Она очень дорогая? — продолжал немного сердито допытываться Гарав, уже решивший — упрямо! — купить именно эту вещь во что бы то ни стало. Денег с собой почти не было, но ничего не стоит Фередира оставить тут, а самому доскакать до крепости и обратно — и заплатить какую угодно цену. Ну… почти какую угодно.
Фолоуди странно улыбнулся:
— Очень. Она стоит всех денег, что у тебя есть с собой.
Гарав свёл брови, окинул мастера с ног до головы хмурым и внимательным взглядом. Хмыкнул. И, глядя прямо в глаза Фолоуди, вытащил из кожаной сумочки на поясе рядом с ножом зарни и два фартинга. Подбросил их на ладони.
— Вот.
— Этого достаточно, — совершенно спокойно ответил Фолоуди и аккуратно взял с жёсткой мальчишеской ладони все три монеты. — А хороший чехол для лютни можно заказать напротив и чуть наискось, там видно вывеску «Работы с кожей».
— Мастер Фолоуди, в чём подвох? — прямо спросил Гарав.
Улыбнувшись, Фолоуди молча взмахнул беретом и чуть согнулся в изящном поклоне.
Первое, что услышал Эйнор, войдя в свои комнаты, было музыкальное, хотя и не в лад, позванивание струн — по слуху рыцарь тут же определил отличную лютню. Улыбаясь, он прислушался. Похоже, Гарав всё-таки купил себе инструмент. Ну и отлично. Когда Волчонок смотрел на казнь, у него временами было такое лицо, как будто рубят голову ему самому. Эйнор слишком хорошо знал, что без жестокости невозможно бороться с жестокостью. Знал и другое — немало молодых и отважных, прямых и очень честных людей не в силах вынести несоответствие мечты о войнах за Правду и Свет — яростных, кровавых, но честных — с реальностью, в которой слугам Тьмы рубили головы, травили ядом и стреляли в спину, в тоске и смятении уходили в поисках Правды — во Тьму. А когда они спохватывались и начинали понимать, в чём истинная суть вечного сражения — было уже поздно… Гараву он такой судьбы не желал ни в коем случае. И был рад музыке… хотя, похоже, это скорей настройка инструмента, и неумелая. А лютня, судя по звуку, дорогущая. Такие стоят не меньше пяти кастаров. Ну Волчонок…
Эйнор вошёл в комнату младшего оруженосца, сделав сердитое лицо.
Гарав со скрещенными ногами сидел на постели в одних коротких штанах, с распущенными волосами и с явным наслаждением щипал так и сяк струны лютни, подстраивая их на слух и привыкая к большому количеству.
— Эйнор, что такое Амариэ? — спросил он между делом, услышав шаги рыцаря. — Намариэ — это я знаю, это «прощай» на квэнья. А Амариэ?
И вскинул глаза, потому что рыцарь присел — даже скорей плюхнулся — рядом и сказал, заворожённо глядя на лютню:
— Нет, этого быть не может.
— Чего быть не может? — удивился Гарав и снова тронул струну. Эйнор мягко забрал у него лютню — словно взял в руки маленького ребёнка, только что не покачал. Кашлянул, тоже потрогал струны. Закрыл глаза и запел, подыгрывая себе — переливчато, как будто волны набегали на берег, догоняя друг друга, — снова и снова:
Нежное имя, звучащее словом прощания, Я повторяю в далекой, холодной земле, Пусть для тебя станет только разлукой — изгнание, Пусть не узнаешь вовек ты о мраке и зле. Светлая дева, сиянье далекого Амана — Словно созвездие, ты от меня далека. Сумрачный берег, туманным окутанный саваном, Кажется мне все враждебней, как длятся века. Голос твой, нежный и чистый, как воспоминание, В призрачных сумерках слышится мне наяву. Там, в Валимаре, не так тяжело ожидание, В сумрачном Эндоре, видишь, я жду и зову. Ты откликаешься мне с лучезарного берега, Взгляд твой печален, и песни тревожно-грустны. Пусть между нами — морские просторы не меряны, — Звезды сияют и мне, и тебе с вышины. Как объяснить мне, за что я люблю одиночество? Я улыбаюсь, секрет свой в душе сохраняя: Путь мой недолог — и мрачное это пророчество В сумерках мира надеждой звучит для меня. Как объяснить мне, что я не желаю наследника? Что унаследовать сыну в пустынной стране? Гордый мой город — удел властелина последнего, Память с отчаяньем пусть остаются при мне. Брату по битвам единожды дав обещание, Должен уйти я во Тьму, и пути — не прямы. Только и в клятве мне слышится имя-прощание, Я возвращусь к тебе, веришь ли, даже из Тьмы. Гость — и не более — в тленной земле увядания… Скоро исполнится мне предназначенный срок. Неувядающих трав и цветов сочетания Снова вплету для тебя я в весенний венок. Горечь разлуки берет на себя покидающий — Там, в Валиноре, почти не бывает разлук. Слезы — лишь снег, под лучами весенними тающий; Я возвращусь к тебе, светлый, утраченный друг. За руки взявшись в серебряном звездном сиянии, Мы позабудем о прошлом, как горестном сне. Милое имя 'Амариэ', имя-прощание Вновь обретенным приветом покажется мне… [38]38
Стихи Ольги Ступиной.
— Так это имя? Имя девушки? — спросил Гарав и, погрустнев, вздохнул: — Красивая песня…
— Это имя девушки, [39] — подтвердил Эйнор, бережно возвращая лютню. — А знаешь, ведь тогда, весной, в тумане мы запросто могли бы проехать мимо тебя, Волчонок… Мне и думать об этом страшно.
— Ты о чём? — пожал плечами Гарав и снова щипнул струну.
— Ни о чём. — Эйнор пружинисто встал и с улыбкой потрепал оруженосца по волосам. — Пой и играй. И в мире станет немного больше света.
39
Амариэ — так звали ваниарскую девушку, возлюбленную самого мужественного и доброго из всех нолдорских князей, Финрода Фелагунда. Она отказалась последовать за Финродом в Средиземье, но на протяжении нескольких веков Финрод верно любил оставленную в Амане Амариэ. Говорят, после его трагической гибели в подземельях Тол-ин-Гаурхота и возвращения в Аман Финрод и Амариэ всё-таки соединились в любви… Лютня, скорей всего, вышла из рук самого Финрода и долгими путями через несколько Эпох попала в Зимру.