Чтение онлайн

…им дана свобода мысли, так нет, подавай им свободу слова!34

Упрёк тут заключается в неумеренности желания – превратить свободу слова непосредственно в слово или в слова, что, как уже говорилось, – невозможно. «Технология» превращения беспочвенна, поскольку нет превращения как такового. Всё сводится к тонкой софистике. Ту область, куда «попадает» слово, ложно предполагают чем-то вроде безмерного бродильного чана, в котором как по волшебству оно должно приобретать разные смысловые значения: будучи одним, превращаться во множество; ни с чем не состоять ни в какой связи и т. д. Что и понимается как безопорная и всепроникающая абсолютная свобода.

Нельзя отрицать – направление тут берётся верное. Та область давно и хорошо всем известна. Это – пространство. Но то, что мы о нём знаем, уже не есть чудо, а только – знание.

В пространстве слово, как выражение мысли и одновременно как преобразованная в конкретность информация «вообще», не может не иметь того, чем всегда обладает любая кроха материального, – способностью быть и находиться в движении. Чтобы слово изменилось, то есть приобрело другой смысловой оттенок (а это равно потере его значения и появлению нового смысла), нужна основательная причина. Пожелания тут не срабатывают. Самой же существенной причиной или, как ещё говорят, – «отправной точкой», может стать лишь выбор слова на «дистанции» свободы слова, исполненный через возможность выбора, – как своеобразную «сердцевину» причинности. Когда же говорят о свободе в виде множественности или, по-другому, – тиража, то лукавят и здесь. Поскольку изображение множества (копирование) есть лишь интерпретация движения. Слову оно смысла не прибавляет. То же относится и к усилению звука. Без причинных связей и выбора, конечно, и тут не обходится, но они уже – иные, сопряжённые с другими, с разными возможностями.

Произнесённые, а тем более закреплённые в носителях слова или речи – это уже атрибутика «вещественная», в виде чьих-то персональных, индивидуальных мнений, точек зрения, «взглядов», соображений, «позиций» и проч., которые, изменяясь, опять представляют собою результат многовариантного выбора на стадии гарантированной свободы. В совокупности мнения, соображения и проч. образуют плюрализм. А при взаимном согласии людей (достижение которого часто, к сожалению, бывает делом далеко не простым) их для удобства можно скомпоновать или распределить на разряды. Из того же источника формируется и общественное мнение – как более крупная информативная «наличность».

Прослеживая эту цепочку от самого начала, не трудно заметить: из гарантии свободы слова не проистекало и не могло проистекать ничего принудительного: все, кто что-то выбирал и выбрал, целиком руководствовались только своими интересами, ни на йоту не задевая чужих; а из уже произнесённого или закреплённого в носителях (даже просто усвоенного), то есть – из множества мнений остаётся только умело отобрать более ценное, и оно не может не быть благом или в крайнем случае – желательным для общества, для всех.

Головня головне

передать готова

пламя от пламени;

в речах человек

познаёт человека,

в безмолвье глупеет.35

Вот как раз в этом общеполезном конечном результате, в его возможности при хорошо отлаженном государственном устройстве и проявляется фактор непосредственной конституциональной действенности свободы слова, тот её смысл, который предпочтительно иметь постоянно в виду при разработке и применении законов, в ходе вынесения судебных решений и в других случаях саморегулирования гражданского общества.

Происходит ли то же самое со свободой массовой информации – раз ей также позволено конституцией проявлять себя непосредственно, без ограничений? Ответ может быть только отрицательным: это видно из целого ряда вполне разумных и обоснованных потребностями практики ограничений, прописанных в законе о СМИ, о чём нам ещё предстоит говорить особо.

Далее. Не бросается ли в глаза, что по основному закону гарантия свободы установлена вовсе не для СМИ, а лишь для массовой информации, того предмета, в пределах которого возможность неограниченного выбора для каждого члена общества просто абсурдна? Ибо как бы этот предмет ни был велик или обширен, он ведь всё же и ограничен. Хотя бы из-за того, что зависим от финансирования; от интеллектуального уровня редакционных и других коллективов; от своей насыщенности, так как может иметь содержание богаче или беднее; от тиража; наконец из-за того, что заранее установлен предел его «движению» – от редакционной службы выпуска до получения потребителем. Интереса для каждого члена общества, по крайней мере до стадии получения массовой информации за пределами конвейера СМИ, – нет, – он или частный, или корпоративный. Об ограниченности может говорить даже и сам характер бытования массовой информации во времени: поскольку её не было до возникновения СМИ, то для общества не могло быть и естественного права на массовую информацию, с чем опять-таки должно быть связано и само понятие её безусловной свободы, проявляемой непосредственно. – Таким образом надо признать, что гарантирование свободы массовой информации основным законом установлено отнюдь не в соответствии с её природным правовым значением. – Но, с другой стороны, не может быть конституционной гарантии и для свободы СМИ, управляемых законом: ведь это бы означало всего лишь ничем не обоснованную ведомственную льготу. Переход на подобную схему льготирования приводил бы к установлению (персонификации) гарантий свободы любым краткосрочным видам отраслевой деятельности, что на фоне «сомкнутого» усилия основного закона в этом направлении выглядело бы ненужной игрой на площадке права; – норма конституции тогда бы не состоялась.

Неуместная излишняя опека «массовой информации» могла вызреть или только вследствие недостаточной оценки употребляемых терминов, или – при слишком доверительном отношении к уже действовавшему закону о СМИ, где многое было поставлено с ног на голову. Также тут не могут быть исключены и последствия участия в шлифовке очень важного положения конституции лиц или группы лиц, ранее бывших разработчиками закона о СМИ, – конечно, если такое участие имело место. Впрочем, устранить досадный конституционный завал не поздно, была бы к тому соответствующая воля законодателя; ведь не зря же говорится, что по-настоящему ошибкой надо считать только такую, которая не исправляется.

Узаконенные же структурные искривления в терминологии на деле приводят к тому, что и свобода слова, и гласность превращаются по отношению к «массовой информации» удобным прикрытием её лихой разнузданности, и ей теперь можно выгуливаться в обществе как перед своим концом. Её «нормальность» постоянно возобновляется её увеличением в объёмах и в ассортименте, не считаясь ни с чем, вызывая в обществе беспокойство от пресыщенности ею и ввиду низведения практически к нулю критерия управляемости, то есть, по-другому, – ограничителей, непременно должных быть составной частью закона о СМИ. Что ограничительные вехи размещены в нём в несообразном порядке из-за путаницы при установлении свободы, тому средства массовой информации дают наглядное подтверждение.

Трактовок, мнений, сопоставлений, тем на их страницах, на экранах, в эфире – настоящее море, и их разливы продолжают заполнять всё новые тематические и структурные ниши. Этот факт уже достаточное время угнетает население. Ведь и в условиях свободы не каждый научён выбирать и отбирать: нужны определённые навыки.36

Выручала пока жажда новостей, оставшаяся от предыдущих угрюмых десятилетий. Тогда, из-за тотальной закрытости сведений о жизни общества, многие обходились не одной, а сразу несколькими газетами, норовили успеть за любым звуком из радиопередатчика или изображением с телеэкрана. Теперь охватить всё невозможно никому.

А тут ещё и трухлявое часто подают, сделанное наспех, кое-как, без такта и вкуса. И зритель, читатель, слушатель нервничает. У него не хватает сил выдержать испытание.

Здесь, думается, необходимо особо указать на то, что данное неприятие стоит в одном ряду с разочарованиями, которые способна порождать жизнь общества на условиях и в параметрах современной практической демократии.

Как имеет свои крайние «пределы влияния» гарантия свободы слова, так не может не иметь их и плюрализм.

Его более всего обожают на старте демократических преобразований; но в дальнейшем к нему отношение уже двойственное, противоречивое. И это – оправданно. Куда можно подевать огромную и всё возрастающую в размерах кладь, в которую словно из рога изобилия беспрестанно добавляются всё новые мнения миллионов участников демократического процесса? Все ли мнения можно употребить на пользу общим интересам?

Практика даёт нам достаточно поводов ничем тут не обольщаться. Ведь с началом любого дела плюрализм уже попросту не нужен или почти не нужен, здесь его кончина. Как ещё справедливо говаривал досточтимый отец Герасим из наиболее объёмистой сказки великого поэта, —