Чтение онлайн

Сохранять брак с нынешним Энтони она не хотела. Он причинял боль ей и сыну, его абсолютное равнодушие к ним оказалось хуже одиночества.

Элена смахивала слезы с покрасневшего лица, когда в комнату вошел Дэвид.

– Мам, ты плачешь? Что случилось? – он прильнул к матери.

– Ничего, милый. Маме просто стало грустно, – Элена поцеловала сына в макушку и бросила журнал в мусорку.

Дэвид дождался, пока мать поднимется к себе, и достал журнал. Он пролистал его. Страница, над которой плакала мать, пошла волнами, поэтому Дэвид легко отыскал нужную статью.

С того дня он больше никогда не заговаривал с отцом, а когда тот спрашивал, в чем дело, то просто игнорировал его.

Когда эмоции поутихли, Элена рассказала сыну более мягкую версию случившегося.

– Мы с папой больше не любим друг друга, поэтому решили развестись. Ты сможешь видеться с ним, когда захочешь.

– Нет!

– Милый, не переживай, это никак не отразится на нашей любви к тебе.

– Ты не поняла. Я не против развода. «Нет» значило, что я не захочу с ним видеться. Он не нужен мне, – Дэвид порывисто обнял мать.

– Это ты сейчас так говоришь. Пройдет немного времени, и вы помиритесь.

– Не надо, мам. Я не хочу.

Элена поняла, что спорить бесполезно, но в глубине души она надеялась, что Дэвид простит отца. Мальчику нужен папа, пусть даже непутевый. Она и сама не держала зла на Энтони: да, он сделал ей больно, но сделал это ненамеренно, он просто потерял ориентиры.

Вопреки ожиданиям прессы, развод прошел мирно. Журналисты горестно вздыхали в здании суда. Энтони оставил жене и сыну дом. Он не хотел их стеснять и надеялся, что когда-нибудь они простят его. В глубине души он даже верил, что возможно будет все вернуть. Но, конечно, ничего для этого не делал.

В этом был весь Тони. Он считал, что судьба и так ему задолжала, лишив его детства, поэтому не утруждал себя действиями – ждал, пока счастье обрушится на него с небес так же, как когда-то обрушилось несчастье.

Энтони переехал в гостиницу, но, потеряв жену, он лишился и вдохновения. Все, что бы он ни писал после развода, выходило сухим, скомканным, как перекати-поле в безжизненной пустыне. Любви становилось все меньше, а критики все больше.

Последний опубликованный детектив Гарднера вышел очень слабым по сравнению с его прошлыми работами. Настолько, что его агент Сирена Лоренс поначалу даже отказывалась брать его.

Энтони знал, что книга не так хороша, как его прежние работы, но верил в то, что она все равно найдет отклик у читателей.

Он сумел убедить Сирену выпустить книгу, но уже вскоре после ее выхода сильно пожалел об этом. Критики и рецензенты в один голос разнесли его творение. Среди них были самые уважаемые представители профессии, включая Эрнеста Родригеса.

Они писали справедливые, но неприятные вещи. Говорили, что сам сюжет далек от реальности, что персонажи исчерпали себя в ранних работах и теперь все их действия и решения выглядели неискренними, даже сумбурными. Они подчеркивали, что если бы не знали, что это работа Гарднера, то решили бы, что кто-то неумело пытается скопировать его стиль.

Но скопировать себя прежнего безуспешно пытался сам Энтони. После такого оглушительного провала Гарднер стал искать утешение на дне стакана, чередуя алкоголь с наркотиками. Он забывал о лекциях, почти перестал появляться в колледже.

Однажды утром зазвонил стационарный телефон в номере Гарднера, его сотовый был разряжен уже около недели. Энтони хотел забыть о мире и чтобы мир забыл о нем и его падении.

– Алло, мне ничего не нужно, – пробурчал в трубку Гарднер, недовольный тем, что нарушили его добровольное отшельничество.

– Тони, это Марк, – раздалось в трубке.

Энтони сразу узнал голос декана. Они с Марком были знакомы уже лет десять и питали симпатию друг к другу.

– А, Марк. Слушай, прости… – начал было извиняться Гарднер.

– Послушай. Мне очень жаль, но ты должен подписать бумаги об увольнении. Мы просто не можем оставить студентов без курса английской литературы. Сделаем все по-тихому. Напишешь заявление по собственному желанию. Если ты возьмешь себя в руки, я даже готов дать тебе рекомендации, – Марк замолчал, ожидая реакции.

– Я не могу потерять еще и работу, – голос Энтони совсем потух.

– Слишком поздно, я прикрывал тебя, пока это было возможно. Отговорки, которые я придумывал, больше не работают. Тебя не было почти полгода. Больше ждать мы не можем. Прости.

– Прости, – тихо повторил Энтони и повесил трубку.

На следующий день он подписал документы об увольнении. Он больше не был профессором, не был отцом и мужем, не был писателем, он стал никем. Никем с кучей комплексов и зависимостей.

Деньги, полученные с продаж его последней книги, быстро заканчивались. Аванс за новую рукопись Энтони так и не получил. Сирене было жаль его, но она понимала, что на кону не только прибыль, но ее имидж.

– Приходи, если напишешь что-то стоящее, – с сочувствием сказала Сирена, когда Тони попросил ее об авансе.

Вот только ничего стоящего написать он не мог. Он вымучивал из себя слова, складывал их в предложения, но слова не оживали, они так и оставались мертвыми.

Энтони стал выкладывать в Сеть короткие зарисовки в поисках оценки и поддержки. Он надеялся, что так сможет вернуть себе вдохновение. Но все эти тексты встречали лишь критику. Конечно, несколько постоянных читателей подбадривали его, но привыкшему к всеобщему обожанию, избалованному вниманием автору этого было недостаточно. Энтони стал как птица, лишившаяся перьев. Он помнил, как летать, у него все еще были крылья, но поднять его в небо они больше не могли.

Помочь ему снова опериться мог лишь один человек, который никогда, даже после расставания, не переставал верить в него. Человек, которого Энтони так глупо и совершенно незаслуженно обидел и отодвинул на задворки своей жизни.

Ему не хватало смелости говорить с Эленой трезвым, а к тому моменту, когда страх отступал, он еле ворочал языком. Он набирал ее номер, тяжело дышал в трубку, плакал, лепетал полуразборчивые слова о семье и прощении.

Она тоже плакала, но слушала его молча и также молча сбрасывала звонок, когда Энтони замолкал. Эти звонки причиняли ей больше боли, чем само предательство, чем его уход. Поцарапать руку о терновник не так больно, как потом обрабатывать рану, а в конце отдирать пластырь.