Чтение онлайн

Некоторых использовали как «подопытных кроликов» в лабораторных экспериментах.

Тысячи были расстреляны, отравлены, повешены или удушены ядовитым газом; других просто оставляли умирать голодной смертью.

В лагере в Ордруфе, освобожденном 3-й американской армией 12 апреля, генерал Джордж С. Паттон, один из самых грубых офицеров этой армии, вышел из фабрики смерти совершенно больной и с мокрым от слез лицом. Паттон приказал жителям ближайшей деревни, которые заявили, будто знать не знали, что происходит в лагере под самым их носом, посмотреть собственными глазами. Тех, кто упирался, провожали под дулами винтовок. На следующее утро мэр деревни и его жена повесились.

Находки наступавших британцев были столь же ужасны. Бригадир Хуг Глин Хьюз, старший офицер медицинской службы 2-й армии, давно опасался, что столкнется в местечке Бельзен, о котором его предупреждали, с инфекционными болезнями. Попав в Бельзен, Хьюз понял, что брюшной и сыпной тиф — наименьшие из его неприятностей. «Никакие фотографии, никакие описания не могут довести до сознания ужасы, которые я видел, — сказал он много лет спустя. — В лагере еще оставалось 56 000 живых людей. Они жили в 45 бараках: от 600 до 1000 человек там, где могло поместиться едва ли сто, и все в различной стадии истощения и болезней.

Они страдали от голода, гастроэнтерита, брюшного и сыпного тифа, туберкулеза. И повсюду, иногда на тех же нарах, что и живые, лежали мертвецы. В незасыпанных братских могилах, во рвах, в канавах, у колючей проволоки, окружающей лагерь, вокруг бараков лежало более 10 000 трупов. За свои тридцать лет работы врачом я никогда не видел ничего подобного».

Для спасения уцелевших заключенных армиям по всему фронту срочно требовалась медицинская помощь. В некоторых случаях военные нужды уходили на задний план. «Я не думаю, — сказал Хьюз, — что кто-то представлял, с чем мы столкнемся и какая врачебная помощь понадобится». Возникла срочная необходимость во врачах, медсестрах, больничных койках и тысячах тонн лекарств и оборудования. Одному бригадиру Хьюзу требовался госпиталь на 14 000 коек, хотя он знал, что, какие бы меры ни предпринимались, пока удастся взять ситуацию под контроль, каждый день будет умирать, как минимум, 500 человек.

Генерал Эйзенхауэр лично посетил лагерь близ городка Гота. С пепельно-серым лицом и стиснутыми зубами он обошел все закоулки лагеря. «До того момента, — вспоминал он, — я знал об этом лишь в общих чертах по слухам… Я впервые испытал подобный шок».

Психологическое воздействие лагерей на офицеров и солдат оценке не поддается. На линии фронта 9-й армии в деревушке близ Магдебурга майор Джулиус Рок отправился инспектировать товарный поезд, остановленный 30-й пехотной дивизией. Он оказался загруженным заключенными концлагеря. Придя в ужас, Рок немедленно отдал приказ разгрузить вагоны и, несмотря на яростные протесты бургомистра, разместил заключенных в немецких домах. Ему это удалось лишь после того, как он пригрозил изливающему жалобы бургомистру в случае отказа взять заложников и расстрелять их.

Решимость победить — и победить быстро — вытесняла из Сознания солдат, видевших концентрационные лагеря, все остальные чувства. Верховный главнокомандующий испытывал примерно то же самое. Вернувшись из Готы в свой штаб, он телеграфировал в Вашингтон и Лондон требование срочно прислать в Германию репортеров и юристов, чтобы они своими глазами увидели ужасы концлагерей и «представили доказательства американской и британской общественности, дабы не осталось места циничным сомнениям».

Прежде чем нанести завершающий удар, Эйзенхауэр должен был консолидировать растянувшиеся войска. Ночью 14 апреля из своего штаба в Реймсе он телеграфировал в Вашингтон о том, что после успешного завершения удара в центре перед ним стоят две главные задачи: «дальнейшее расчленение остатков вражеских войск и захват тех районов, где враг может эффективно закрепиться на последнем оборонном рубеже.

Такими районами могли быть Норвегия и «Национальная цитадель» Баварии. На севере Эйзенхауэр планировал перебросить войска Монтгомери через Эльбу, захватить Гамбург и наступать на Любек и Киль. На юге — послать 6-ю группу армий генерала Диверса в район Зальцбурга.

«Зимняя операция в «Национальной цитадели» может оказаться чрезвычайно сложной, — утверждал Эйзенхауэр. — «Национальная цитадель» в состоянии держаться даже после того, как мы соединимся с русскими… поэтому мы должны двигаться быстро, пока немцы не успели укрепить ее оборону людьми и техникой».

Что касается немецкой столицы, Эйзенхауэр считал, что «было бы очень желательно нанести удар по Берлину, поскольку враг может сосредоточить вокруг столицы значительные силы, и, в любом случае, падение Берлина сломит моральный дух врага и поднимет боевой дух наших солдат». Однако Верховный главнокомандующий сказал, что эта операция «не является первостепенной, если только расчищение наших флангов не пройдет с неожиданной скоростью».

Короче говоря, он планировал: 1) твердо удерживать позиции в центре фронта на Эльбе; 2) начать наступление на Любек и в Данию; 3) совершить рывок, чтобы встретиться с советскими войсками в долине Дуная и сломить «Национальную цитадель». «Поскольку о штурме Берлина может идти речь только после того, как будут выполнены три вышеперечисленные задачи, — пояснил Эйзенхауэр, — я не включаю его в свой план».

Всю ночь 14 апреля солдаты «Бродячего цирка» и 2-й бронетанковой дивизии двигались через Эльбу по мостам, наведенным 83-й дивизией в Барби. Хотя рядом с первым был построен и второй мост, движение оставалось довольно медленным.

И все же бронетанковая колонна генерала Уайта планировала начать бросок на Берлин, как только вновь соберется на западном берегу. В 83-й ходили разговоры о том, что полковник Крейбилл предложил в долг 2-й бронетанковой дивизии большой, только что конфискованный в Барби красный автобус, способный вместить пятьдесят солдат. У 83-й были все причины для триумфа. Ее патрули уже были в городке Цербст, менее чем в 48 милях от Берлина.

Рано утром в воскресенье 15 апреля командиру 9-й армии генералу Симпсону позвонил генерал Брэдли и предложил немедленно вылететь в Висбаден, в штаб 12-й группы армий. «Я должен сообщить нечто важное, — сказал Брэдли, — и я не могу это сделать по телефону».

Брэдли ждал своего командира на летном поле. «Мы пожали друг другу руки, — вспоминал Симпсон, — а потом Брэд сказал:

— Вы должны остановиться на Эльбе. Вы не пойдете дальше на Берлин. Мне очень жаль, Симп, но такова ситуация.

— Кто это сказал, черт побери? — возмутился я.

— Айк, — ответил Брэдли».

Симпсон был так потрясен, что даже не мог «вспомнить половину того, что говорил потом Брэдли. Я помню только, что сердце мое было разбито, и я шел к самолету, как в тумане. И думать я мог только о том, как сказать об этом моему штабу, моим командирам корпусов и моим войскам. Самое главное, как сказать об этом моим войскам?»

Из штаба Симпсон передал приказ командирам корпусов и немедленно отправился к Эльбе. Генерал Хиндз встретился с Симпсоном в штабе 2-й дивизии и сразу увидел, что тот встревожен. «Я подумал, — вспоминал Хиндз, — что старику не нравится, как мы форсируем реку. Он спросил, как дела, а я ответил:

— Сейчас все в порядке, генерал. У нас два хороших пути отхода, и никаких волнений, никакой паники. Переправы в Барби хорошие.

— Отлично, — сказал Симпсон. — Если хотите, можете оставить часть людей на восточном берегу, но дальше они не должны идти… Сид, дальше мы не идем.

Хиндз был так ошеломлен, что нарушил субординацию.

— Нет, сэр, это неправильно. Мы идем на Берлин.

Воцарилась неловкая пауза. Казалось, Симпсон с трудом сохраняет спокойствие.

Затем он сказал ровным, мертвенным голосом: