Чтение онлайн

— Сисковицу? Именно ему?

— Да... ведь вы же знаете евреев, от них никуда не денешься.

— Простите, но Сисковиц утверждает, что он лишь наполовину еврей.

— ?!

— Ну да, он говорит, что с тех пор как женился на крещеной, он еврей только наполовину.

Все посмеялись. Нас Георгидиу предложил немцу сигарету «Александра» — из тех, что не поступают в продажу, и сладким голосом спросил у кредитора:

— У вас есть дети, господин Циглер?

— Есть, господин депутат, у меня два мальчика и девочка, — скромно, но с внутренней гордостью ответил тот.

— Браво. И большие?

— Девочка в пансионе в Вене, она в шестом классе, кроме того, учится играть на рояле...

— Ах, она увлекается музыкой... Браво... И талантлива?

— Профессор Зауэр говорит, что она добьется больших успехов, если станет прилежно заниматься. Она музыкальна.

— Браво... Как приятно иметь дочку, которая умеет играть на рояле. Видите ли, господин Циглер, я считаю, что ничто так не возвышает человека, как музыка. В наше материалистическое время, когда люди думают только о своем желудке, это просто божий дар. Ну а мальчики?

— Они учатся здесь, в евангелической школе, один в третьем классе, другой — в пятом. — И господин Циглер, который с увлажнившимися глазами слушал хвалы музыке, стал радостно, со всеми подробностями рассказывать о талантах и спортивной одаренности своих отпрысков.

Уже совсем поздно он вернулся к цели своего посещения и высказал опасения по поводу таможни.

— Ну, с таможней мы все уладим... — сказал наудачу Нас Георгидиу.

— Вы были в министерстве финансов? Договорились?

— Нет... но мы поступим, как мужик из анекдота.

— Не знаете, как поступил мужик из анекдота? Таможенник у него спрашивает: «Что это у тебя в мешке?» — «Да чего? Кроличий корм». — «А ну, развяжи мешок». Мужик развязывает мешок, и таможенник обнаруживает в нем табак. Он грозно смотрит на мужика: «Так это у тебя кроличий корм? Это у тебя кролики едят?» А мужик плечами пожимает: «Это ихнее дело, я им это даю жрать»...

Посыпались еще анекдоты, вопросы, расспросы.

Но вот беда: слово за слово — время прошло, и кассир ушел домой, заперев чеки в сейф. Господин Циглер удивлен, такого с ним никогда не бывало; но господа так любезны... Тем не менее представитель считает своим долгом их уведомить, что он будет телеграфировать на таможню, чтобы груз задержали.

На следующий день он еле смог поймать Нае Георгидиу по телефону дома в обеденный час. Депутат был донельзя возмущен:

— Господи Боже мой, да что же это, судррь, вы мне и поесть спокойно не даете? У меня рыба в горле застряла, а вы хотите, чтобы я с вами разговаривал по телефону! — И он раздраженно швырнул трубку.

На второй день из Берлина пришла телеграмма, что экспорт меди запрещен и груз реквизирован в пути. Миллион лей был спасен. Чтобы поездка в Берлин не оказалась напрасной, мой зять привез большую партию шпулек.

Но нам все настоятельней грозила опасность закрытия завода, теперь основное бремя легло на меня.

Сын депутата тяжело заболел туберкулезом кишечника или чем-то в этом роде, и отец отходил от его постели только для того, чтобы ездить по докторам и умолять о дополнительных визитах, потому что «ему очень плохо».

Лумынэрару был занят работами у себя в имении — стояло начало марта — и появлялся на заводе все реже и реже. Последнее время он начал печатать в крупной экономической газете серию статей о валюте, что несомненно отнимало у него много времени. Он высказывал мрачные пророчества относительно предстоящего всеобщего падения валюты.

Этот Лумынэрару был в своем роде колоритной фигурой. Широкоплечий, он ходил, однако, мелкими шажками; на его толстой верхней губе черной пиявкой прилепились усы.

— Скажите, господин Василеску, а что, если ваши пророчества не оправдаются?

— Не оправдаются — и ладно. Меня что, убьют за это? Все дело в том, чтобы иметь свое мнение. Сбудется — все кричат: смотри-ка, Лумынэрару прав оказался: не сбудется — забудут. А коли нет у тебя своего мнения, так и не надейся, что тебя в пророки произведут. Если ты покупаешь лотерейный билет, ты не уверен, выиграешь или нет. Но коли не покупаешь, так уж уверен, и точно уверен, что тебе не выиграть. Потому я и записался в эту партию, господин Георгидиу. Может, ничего мне это и не даст... Главное, записаться... , а там кто его знает...

Этот тип стал мне по-своему нравиться. Однажды, обеспокоенный, даже порядком расстроенный, ибо через несколько дней завод неминуемо должен был закрыться, я сказал, глядя ему в глаза:

— Мне кажется, ничего у нас не вышло с этим заводом, господин Лумынэрару.

Мой компетентный собеседник ответил просто:

— Мне тоже так кажется.

Я вздрогнул, словно обжегшись: суждение такого сведущего специалиста представлялось мне безоговорочно убедительным.

— Как? Значит, нам грозит ликвидация?

— Да кто его знает? Мне кажется, мы немного запутались... С делами так бывает... обернулось плохо. А если бы обернулось хорошо... разве было бы плохо.

— Как это так: «если бы обернулось хорошо — разве было бы плохо».

— Да вот так, как я вам говорю... Прочтите-ка эту чертовщину, а то у меня нет при себе очков. — И он протянул мне принесенную слугой бумагу.

— Трамвайное общество запрашивает нас, сможем ли мы поставить им в течение двух недель тонну медных заклепок и две тонны проволоки. — И я вопросительно посмотрел на него. — Что вы скажете?

— Что скажу? А я откуда знаю?

Я опешил. Мой компаньон был, очевидно, в состоянии той прострации, когда после слишком долгого напряжения человек уже неспособен на малейшее усилие мысли, предчувствуя неминуемую ликвидацию или что-либо в этом духе. Лумынэрару пристально взглянул на меня, затем улыбнулся, быть может, прочтя в моих глазах безграничную честность, словно собака, которая угадывает по глазам расположение своего хозяина; он посмотрел па меня долгим взглядом, потом снял очки.

— Господин Георгидиу, я хочу вам признаться, только прошу вас, никому ни слова. Я ни бельмеса не смыслю в этом заводе, в каких-то сверлильных, протяжных стайках, или как они там называются... Никогда в жизни не смыслил.

Я просто оторопел.

— Как никогда в жизни? Что вы хотите сказать? Разве у вас не было колокольной фабрики? Как же вы нажили состояние?

Он широко и устало улыбнулся, поигрывая пресс-папье, стоявшим на столе.

— Не было у меня такой фабрики. Была лавка церковной утвари на рынке... Вот все, что у меня было.