Чтение онлайн

Разумеется, жизнь в подобном обществе была бы ужасной. К счастью, мои соотечественники — в той мере, в какой любое наблюдение может отвечать истине, — как все восточные люди, наделены вульгарной и пылкой чувственностью. И того, чего нельзя достичь воздействием на разум и на совесть, легко добиваются через женщину, которая не ведает отказа, если умеет отказывать сама да вертеть красной розой в руках. Сложные положения создаются и распутываются при помощи женщин — не любимых, но желанных. И это не нюанс, а характерная особенность. То, чего не может добиться университетский профессор на унизительной аудиенции, актриса получает в результате минутного телефонного разговора. Такого же успеха достигают влиятельные лица, руководствующиеся изречением: «Do ut des», — то есть: «Дай мне, коли хочешь, чтобы тебе дал я». Так и мой дядя, потеряв в меня веру, снова вернулся к телефону и на этот раз дозвонился.

— Это квартира статс-секретаря Василе Маринеску? Да? Да, да, да, это я... Послушайте, дорогой мой, у меня к вам просьба. Я получил для нашего завода разрешение на покупку склада старой меди в Галаце... Спасибо... спасибо... Но вот о чем я вас прошу, дорогуша... Слушайте, мне нужно, чтоб вы мне уже завтра оформили бумаги... Да, они мне необходимы с утра в понедельник. Драгоценный мой, я вас очень прошу... Ну и что с того? Вызовите кого-нибудь... есть такой начальник отдела... Мишою, или не знаю уж, как его там зовут... Вызовите его... За десять минут бумаги будут готовы... Ну вот... Ничего страшного... Адрес мы найдем. Ну и что с того? А вы поставьте сегодняшнее число, последний номер исходящей и подпишите сами завтра же. Надеюсь, не откажете... Ну да, по-быстрому... У меня тут есть человек, который все сделает... Вы только дайте свое согласие. Вот и прекрасно... Спасибо... Ну, целую ручку супруге... Когда вы придете к нам на обед?

И победоносно повесил трубку. Его зеленые, воспаленные глаза засверкали, толстые обрюзглые щеки подтянулись к углам губ, на которых заиграла улыбка удовлетворения, особенно откровенная из-за отсутствия усов.

Все это дало мне новый повод к удивлению и размышлению. Мне казался поразительным контраст между безмятежным спокойствием, с которым этот человек взирал на судьбы общества (ближайшее будущее родины ничуть его не тревожило, его снисходительность к проступкам против государства была безграничной, и он не видел нужды ни в каких предупредительных мерах, хотя как политический деятель обязан был обладать чувством ответственности), и постоянной озабоченностью своими личными делами: он подозревал всех и вся, не верил в абстракции, каждый раз дважды все проверял по пальцам, огорчался всякой возможной неудачей, и, словно хищный зверь, был готов беспощадно расправиться с любой самой туманной угрозой. Не знаю, имею ли я право сделать вывод, что люди с большими духовными запросами поступают как раз наоборот: они озабочены вверенными им судьбами, непреклонны по отношению к провинившимся, когда дело касается участи общества, в то же время они небрежны и уступчивы, когда речь идет об их личных интересах.

Этот вывод, вероятно, может несколько умерить опасения писателей, которые боятся видеть «одних лишь в черном, других — лишь в розовом свете». Разумеется, люди бывают и хорошими и скверными, но необходимо всякий раз уточнять — при каких обстоятельствах. Три нуля перед единицей или после единицы — вещи разные.

Мне все же пришлось пойти к министру еще раз. В залах ожидания были, по-моему, те же люди, что и накануне. Начальник канцелярии статс-секретаря пришел вместе со мной и потребовал, чтобы я был принят немедленно. Подобные исключения для меня поистине невыносимы. Я буквально сгорал от стыда. Мне, безусловно, присуща чрезмерная гордость, но только как духовной личности; а как социальная единица я теряюсь и чувствую себя в ложном положении, даже когда со мной с преувеличенным почтением здоровается слуга ... Обостренная чувствительность подчас доходит до того, что я готов сетовать и на неумеренную фамильярность, и на недостаток общественного уважения.

Со своей точки зрения Нае Георгидиу оказался прав. В понедельник из Галаца пришло сообщение, что один из местных жителей желает купить склад меди по гораздо более высокой цене, чем давал наш завод. Но он опоздал, бумаги были уже подписаны.

Примерно через неделю, накануне пасхи, я заключил с остальными компаньонами соглашение и, вопреки настойчивым уговорам моей жены не делать этого, вышел из ассоциации.

С двусмысленным положением надо было покончить: в обществе этих двух людей — моих компаньонов, постоянно принимавших важный вид и строивших глубокомысленные мины, я чувствовал себя словно в руках врача, который ставит на мне опыты с помощью всевозможных аппаратов, не объясняя цели и требуя к себе абсолютного доверия без всяких на то оснований. Впрочем, я вообще не наделен способностью идти позади кого-то с обязательством ступать точно по его следам.

К тому же в это время меня чрезвычайно увлекали университетские занятия; несомненно, то был самый плодотворный период в моей жизни. Во второй половине апреля я подготовил семинарскую работу, которая превратилась в самую настоящую лекцию о «Критике практического разума» [10] . Наш профессор, очень серьезный и требовательный, обычно предоставлял кафедру студенту, излагающему свою работу, а сам усаживался среди слушателей в первом ряду. В моем случае новшеством было то обстоятельство, что, в отличие от моих сотоварищей, читавших свои письменные доклады, я примерно в течение часа свободно говорил на избранную тему, имея перед глазами лишь один листок с пометками.

Конечно, «Критика практического разума» — работа чрезвычайно догматичная — представляет в самом кантовском тексте гораздо меньше трудностей, чем «Критика чистого разума», но я все же, приноравливаясь больше к аудитории, чем к профессору, стремился как можно дальше отойти от метафизических трудностей.

Жена моя до самого вечера оставалась сосредоточенной и молчаливой. Тот факт, что профессор был со мной столь обходителен, предоставив мне в течение целого часа кафедру; устремленные на меня взоры всего зала, в том числе и нескольких незнакомых нам хорошеньких студенток, вероятно, с другого факультета; смущенное восхищение поздравлявших меня коллег и целый рой окруживших меня девушек — все это заставило ее оробеть.

Она опиралась на мою руку, разгоряченная и задумчивая. Нам нужно было сделать кое-какие покупки и хотелось рассеять усталость, развлечься, расслабиться. После ужина мы прокатились по Шоссе [11] до виллы Минович. Во время прогулки она говорила мало и казалась озабоченной. Только забравшись в низкую широкую кровать и свернувшись по своему обыкновению клубочком среди белоснежных подушек, она прошептала, словно про себя:

— Уф ... уж эта философия! — с досадой, как если бы сказала: «Уф ... уж это платье» или «Уф ... эти туфли», которые ей жмут.

— Да что тебе сделала эта философия, моя девочка?

— Ничего не понимаю ... ничегошеньки ... — Большие голубые глаза ее омрачились печалью.

— Как? После того как ты почти два года слушала курс философии, ты установила, что ничего не поняла?

— Да отстань ты ... никогда я ничего в этом не понимала ... Чего они добиваются, все эти философы?

— Чтоб ты их любила ... думаю, ничего более ... Вот такая безобразная девица, как ты...

— Послушай, я говорю серьезно. И я очень тебя прошу...

— Да как же серьезно, дорогая моя, если ты хочешь знать, чего хотят философы?

Мягкий свет лампы, приглушенный абажуром, золотил ее белую кожу на белизне больших квадратных подушек и крахмального полотна простынь.

— Послушай, у тебя прошел синячок, который ты себе набила на коленке, когда вчера ушиблась о стул? — Я приподнял с колена легкую рубашку.

Она резким движением одернула подол.

— Оставь это и ответь на мой вопрос.

— Как, дорогая, ты всерьез желаешь знать, чего хотят философы?

— Да ... — Она насупилась, как ребенок, просящий луну с неба или жар-птицу.

— Не знаю...

— Как не знаешь? Тогда почему ты выступаешь в университете?

— Ну, а что делать? Так вот и выступаю...

— А почему же люди говорят, что ты знаешь?

— Кто это говорит такую ерунду?

— Ну, брось, ты просто не хочешь мне объяснить. — Голубые глаза потемнели, влажная нижняя губка кривится от досады.

Мне хотелось расцеловать ее, такую по-детски надутую.

— Но, дорогая, я, ей-богу же, не знаю...