Чтение онлайн

Мне по-прежнему казалось это невероятным.

— HO тогда зачем же вы купили этот завод?

— А почему бы и нет? Это ведь тоже дело...

— Но если вы в нем не разбираетесь...

— Ну, хоть и не разбираюсь. Разве не было у меня мыловаренного предприятия, нет сейчас типографии, где книги печатают, не купил я разве пятьдесят вагонов соленой рыбы в Галаце? Разве я во всем этом разбираюсь? Так уж в делах бывает... одни удаются, другие нет. Но билет-то лотерейный брать нужно... — II он снова надел черные очки, — это у него вошло в привычку. — Ну, а если б не уехали инженер с владельцем, дело пошло бы? Я все еще не мог собраться с мыслями.

— Да как же это, господин Лумынэрару, ведь если вы не разбираетесь... — Я не переставал удивляться... Мне было, правда, известно, что, помимо всего прочего, он является директором какого-то издательства.

Он снова снял очки, на этот раз медленно и довольно раздраженно ответил:

— Не сердитесь, господин Георгидиу, если я вам скажу, что вы — сущий ребенок. Что это значит: разбираться в чем-то? Кто может все предусмотреть? Кто мог предвидеть, что Германия задержит медь, как раз когда мы отправляли транспорт? Если бы запрет объявили днем позже, мы заработали бы на этом заказе пять миллионов. Вот так-то... Если б, стало быть, запрет объявили на второй день, то пусть бы завод закрывался хоть десять раз, мы бы все-таки продали медь. Коммерсант, который делает расчеты да прикидки — не коммерсант, потому что никто не может предвидеть всего. А если всего не предусмотришь, так все это — понапрасну. Ты, скажем, идешь на почту — шагов не считаешь, просто идешь... То же самое и на скачках. Вы думаете, я в лошадях понимаю? Да я даже не все ихние клички выговорить могу... Играю так, наудачу, и выигрываю... а те, кто себя, так сказать, знатоками считают, проигрывают...

Вошел с шапкой в руках старший мастер.

— Господин (он не знал, как ему величать Лумынэрару), фрезерный станок остановился.

Лумынэрару принял серьезный, суровый вид.

— Как остановился?

— Да не знаю, в чем там дело... Надо бы...

— Как это остановился, милейший? Что же вы там глядели? Понимаете вы в этом, как сапожники! Иримеску осматривал его?

— Господин инженер уехал в город... не знаю...

— Хороши, нечего сказать, у нас дела... значит, сверлильный станок не работает, а инженер по городу разгуливает?

— Не сверлильный, а фрезерный станок, господин…

— Ах, фрезерный. — И он повторил: — Фреезерный станок, браво! Я вас всех выгоню, ни к чему вы не пригодны. Выходит, я должен сам заниматься этими мелочами, как будто у меня других дел нет? Оштрафуй рабочих при станке на дневной заработок. И иди отсюда. — И он приосанился с видом Наполеона.

— Но господин...

— Мотай отсюда, кончен разговор.

После того как мастер вышел, Лумынэрару добродушно сказал:

— Видели? Впутывает меня в эти дела. Да откуда мне в этом разбираться?

Я был изумлен, словно видел перед собой ловчайшего фокусника.

— За что же вы оштрафовали рабочих?

— Как за что? Чтоб повнимательнее были. Штраф никогда дела не портит... Пусть будут поаккуратнее. Пусть знают, что я здесь хозяин.

Я никак не мог прийти в себя.

— Но ведь это несправедливо, господин Василеску, штрафовать людей, которые, быть может, ни в чем не виноваты!

— Вы меня, господин Георгидиу, не учите. Румыну нужно, чтоб он всегда считал себя виноватым — только тогда он старается. Вы не беспокойтесь, они свои деньги вернут... Я им то и дело хороший бакшиш даю. — И он ласково посмотрел на меня, сняв очки. — Господин Георгидиу, не вмешивайтесь... Я знаю, что делаю... Тут сам черт со мной не сравнится...

Зазвонил телефон; трубку на сей раз снял я.

— Да ведь вы только что говорили, что ничего не смыслите?.. Алло... да... алло...

Он удивленно улыбнулся, шевельнув черной пиявкой над губой.

— Как не смыслю? Я не разбираюсь в ихних машинах, не знаю, как эти колесики крутятся, но когда речь идет о всяких таких закавыках в делах — тут меня сам черт не одолеет... Что-то Улгуз (это был его секретарь) не идет.

Звонил инженер Иримеску из банка. Лумынэрару взял трубку.

— Прошу вас, не сердитесь, господин инженер, но вы знаете, что здесь происходит? Вам известно, что фрезерный станок не работает? Что люди простаивают? Нет, нет, нет... Фрезерный станок — не пустяк. Чего вы хотите? Чтоб всем этим занимался я? У меня своих дел по горло... Попрошу вас немедленно приехать. — Он повесил трубку, достал гаванскую сигару и, снова окинув меня любовным взглядом, с неожиданным волнением ласково погладил меня по руке. — Господин Георгидиу, вы и вправду такой ученый?

Я был глубоко растроган, сам не зная почему. Тут крылась какая-то тайна, придававшая иное значение, простой, казалось бы, ситуации.

Только гораздо позже, вероятно, год спустя, я узнал (при обстоятельствах, которые здесь приводить не к месту), что Тэнасе Василеску Лумынэрару, обладатель двадцати миллионов золотом, был неграмотен и едва умел подписать свое имя, а его якобы слабое зрение служило лишь уловкой, скрывавшей этот недуг. Только тогда я понял, почему он постоянно держал при себе секретаря и почему этот человек таким мешком держался в деловом мире, разыгрывая комедию с гениальной ловкостью, обманывая всех и вся.

Тогда я лишь посмотрел на него, заразившись его волнением.

— Может быть, я и ученый. Но ведь я теряю деньги по вашей вине. Я намереваюсь выйти из дела.

Он снова с добродушным видом погладил меня по руке.

— Не теряете, господин Георгидиу, не теряете. Зачем вам выходить? В конце концов, если это дело не пойдет — найдем еще что-нибудь... Посмотрим... Не об этом речь. Я хотел бы с вами иметь другое дело... Если вам придет охота написать какую книгу, дайте мне ее напечатать... Я хочу издавать ваши книги.

Через два дня мы собрались в доме дяди на совет; реквизиция партии меди из Германии действительно грозила нам закрытием завода. Но говорить с Нае не было никакой возможности. Проводя дни и ночи у постели больного сына, он и сам выглядел больным: бледный, беспокойный, с отекшим лицом, мутными глазами.

Никушор без кровинки в лице, казавшемся гипсовой маской на снежно-белой подушке, время от времени ворочал головой в жару, и тогда родитель, сидевший рядом, вздрагивал:

— Родной мой, ну, скажи, что с тобой... Что болит? Может, выпьешь немного лимонада?

Мальчик смотрел на него долгим, благодарным, безнадежным взглядом, пытался что-то вымолвить пересохшими губами, но лишь покачивал головой, и взгляд его снова затуманивался.

Нае Георгидиу будто подменили. Он не только бросил острить, но бывал очень растроган, когда мы проявляли интерес к больному; затаив дыхание, слушал он любые наши нелепые советы, а потом говорил, что это уже испробовано, или что, по словам доктора, это совсем не то.

В последнее время писатели особенно увлеклись известной истиной: не существует людей «только добрых» или «только злых», эти крайние варианты встречаются лишь в мелодрамах. И в результате пришли к смешению нравственных качеств, при котором определяющую роль играют произвол и случай. Писатель такого рода склонен был бы видеть в страданиях и отчаянии Нае Георгидиу элемент доброты и доказательство человечности. На самом же деле это было лишь чрезмерно обостренное отцовское чувство к своему отпрыску, лишенное какого бы то ни было нравственного смысла.

В чисто психологическом плане такого рода доброта объясняется тем, что окружающие люди существуют для нас лишь в той мере, в какой нам известны их желания, предпочтения, надежды, действия и поведение на протяжении их жизни. А поскольку заурядные люди не знают на свете никаких других индивидуальностей — то есть не имеют о них реального представления, — кроме своих детей, которые росли у них на глазах, то, вероятно, поэтому они и любят только их одних. А подлинная доброта обязательно требует ума и воображения.