Чтение онлайн

— Вы этому верите?

— Да, он мне так сказал... У него тоже никого нет в Кымпулунге, а в кафе не оказалось свободного столика, вот он и попросил разрешения подсесть ко мне. А потом мы вдвоем перешли к Тудосе. Да впрочем, он человек со связями... А вы сами не из Бухареста? Тогда вы должны его знать... Позвольте, как же его фамилия... Да, вспомнил... Григориаде, он мне так сказал.

Кажется, у меня не осталось в лице ни кровинки. Перехватило дыхание. Полковник в темноте ничего не заметил. Он спокойно курил, светился красноватый огонек его сигареты, как будто в этот миг не произошла одна из самых страшных катастроф... Я ответил не сразу, так как был не в состоянии вымолвить ни слова. И затем — упавшим голосом:

— Молодой человек? Лет тридцати?

— Да... Примерно.

Задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем:

— Большие глаза, черные маленькие усики?

— Ну да, это он и есть... Я так и думал, что вы его знаете.

Да... это был любовник моей жены.

Я сказал себе, что если не сохраню полного спокойствия, то не узнаю ничего о том, что сводит меня с ума, не выведаю новых подробностей, которые дадут мне чудовищное удовлетворение уверенности. Я сделал над собой невероятное усилие и заговорил, быть может, в несколько повышенном тоне, но все же не выходя из роли:

— Я его знаю... Он, собственно говоря, не журналист.. . Так, светский хроникер... Но у него хорошие связи. А что он делает в Кымпулунге?

Полковник был по-прежнему спокоен и приветлив, видимо, не заметив, что вместо попутчика, с которым он отправился в дорогу, с ним теперь сидит человек, жаждущий крови.

— Не знаю... Но я его встречал там и раньше.

Я продолжал задавать вопросы пересохшими губами: ... — Он проводит все лето в Кымпулунге?

— Не думаю... он сказал, что у него там никого нет (он вместе со мной обедал в ресторане)... Но мне кажется, что я его и прежде видел. Он приезжает на два-три дня, потом уезжает.

«Говори, говори все, — думал я про себя. — Дай мне выпить до дна полную чашу яда».

— Насколько я понимаю, здесь замешана женщина.

Я внезапно повис в пустоте, словно у меня из-под ног ушла лестница.

— Да... Я тоже так думаю.

— Он, — полковник подчеркнул это местоимение, — мне сказал, что завтра на совете короны будет решаться важный вопрос.

По моим расчетам, мы находились примерно в двадцати километрах от Кымпулунга. Бегом я смог бы добраться туда за три часа! Я бы застиг их обоих на заре в постели.

— Он говорил, что Такс Ионеску договорился с Филипеску [20] , но я думаю, что подстрекает его именно Филипеску... Это сильный человек, я знал его по военному училищу... он там учился... Так вот, они якобы сговорились сказать королю: или — или! Королева на их стороне.

Взошла луна, и белое шоссе казалось бархатистым и влажным, как травянистые поляны и черные группы елей в ложбинах, мимо которых мы проезжали.

— Господин полковник, извините, нет ли у вас сигареты?

— Как не быть, дорогой мой... Почему вы не сказали мне, что курите? Я-то курю, чтобы скоротать дорогу, неблизкий путь, черт побери!

Я не курильщик и не знаю, почему меня вдруг потянуло закурить. Я понял, что благосклонность полковника вызвана дорожной скукой и главным образом поэтому-то он и прихватил меня с собой. Я мог бы расспрашивать понастойчивее, но предпочел, чтобы он в приливе словоохотливости говорил что придется, а я своим багром буду с бережка выуживать нужные мне подробности. Упорствуя в своем самоистязании, я снова навел разговор на прежнюю тему:

— Веселый малый этот Григориаде... Жаль, что я с ним не встретился. Долго он собирается пробыть в Кымпулунге?

— Он говорил, что останется до понедельника, может — до вторника. Посмотрит, как будут обстоять дела.

Сигарета внезапно показалась мне горькой.

— Он наверняка приехал сюда из-за женщины.

— Мне тоже так кажется... А что ему еще здесь делать? Разве вы их всех сами не видели? На бульваре в шесть часов вечера не протолкнешься — все они там вертятся-крутятся... нарядные, намазанные, без мужей...

Вот и жена моя тоже... Значит, это так... действительно так...

Опомнившись на мгновение — словно на полшага от меня стремительно пронесся автомобиль, — я испугался, как бы полковник не понял, что я один из этих мужей.

Но мне необходимо было узнать подробности. Надо было играть свою роль. Только если умело выспросить полковника, он даст мне ключ к объяснению катастрофы. Лучше всего предоставить ему говорить, что в голову взбредет, и я вытяну из этого потока все, что меня касается.

— Да... Этот Григориаде штучка...

Хорошо, хорошо, надо только быть веселым, улыбаться...

— Да, насколько я знаю, он пользуется бешеным успехом у женщин.

— Да разве он только в бабах толк знает? Во всем, черт бы его побрал... Вот хотя бы и в кости. За две недели, что он здесь, всех обыграл... Кучу денег загреб. А ведь здесь есть заядлые игроки, уже сорок лет костяшки бросают...

Меня снова бросило в дрожь. Так он здесь уже две недели? Но ведь полковник только что говорил о нескольких днях... Быть может, он что-то знает? Быть может, он их сообщник, а сейчас случайно проговорился? Мысли и предположения стремительно проносятся в голове...

— Вот послушайте одну его хорошенькую историю. Он, когда играет в кости, болтает без умолку. Он рассказывает, что, промотав все состояние, остался в Париже без гроша. Есть было нечего. Так вот что он придумал вместе со своим другом, который тоже сидел на мели. Они ангажируют на концерт Карузо и заранее за три месяца подписывают с ним договор на условии, что они имеют право за месяц отказаться от концерта, выплатив ему известную неустойку, впрочем, весьма умеренную. Отпечатали они афиши, дали анонс в газетах и пустили в продажу билеты — смотри, какие ловкачи — всего лишь вдвое дороже, чем на обычный концерт. Но продали они через кассу не более пятидесяти билетов, а остальные спустили из-под полы примерно в пять-шесть раз дороже. Разумеется, все было распродано. А за месяц до концерта они известили Карузо, что отказываются от его выступления, выплатили ему неустойку и дали оповещение в газетах, что концерт отменяется и что деньги за купленные билеты можно получить в агентстве. Разумеется — по цене, указанной на билете! А остальное они положили себе в карман. Юридически — все гладко, ничего не попишешь. Он говорил, что целый год шикарно прожил в Париже на деньги, заработанные этой аферой. Ну и тип, скажу я вам...

Полковника очень смешила эта история, и я смеялся в надежде подстрекнуть его на дальнейшие рассказы. — А что он выкинул с моим кузеном? Он мне это тоже рассказал и пришел в восторг, узнав, что Динкулеску приходится мне двоюродным братом. Как-то раз в Париже ему до зарезу нужно было добыть несколько франков. Но занять было не у кого, он уже у всех перебрал. У Динкулеску тоже раз десять одалживал. И все-таки идет он к нему. На рукаве — траурная повязка, рожа грустная. «Дорогой друг Динкулеску, вы мне оказали тысячу любезностей, и мне очень неприятно, если вы подумаете, что я злоупотребляю вашей добротой. Но у меня случилось большое несчастье. Я только что получил телеграмму, — он хочет ее показать, но Динкулеску отказывается читать, — у меня умер отец... Прошу вас, дайте мне два-три наполеондора, я телеграфирую, чтобы там купили цветов». Бедняга Динкулеску, огорченный, растроганный, немедленно вытаскивает стофранковый билет и начинает выспрашивать подробности: сколько лет было старику, давно ли они виделись, да чем тот болел...