Чтение онлайн

— Ну, друг Георгидиу, вот я и приехал. Знаете, что я вам посоветую? Кони очень устали, ведь они сегодня шестьдесят километров отмахали. Дорога через горы не длинная, тут всего пять километров от церкви, но идти трудно, тропа петляет, все время надо пробираться по косогору. Останьтесь до утра в Дымбовичоаре. Найдете себе койку в батальоне либо в интендантстве. Поговорите с дежурным офицером. Можете даже остановиться прямо у него. Ведь одному в горах ходить опасно, там и зверье есть.

— Господин полковник... я просил бы вас... я хотел бы добраться уже сегодня ночью.

— Но, дорогой мой, кони совсем измучены. Что ты скажешь, Василе?

— Заморились, господин полковник, я уж думал — не доедем.

Пролетка остановилась около лавчонки, и мы сошли.

— Скажите капитану Димиу, чтобы он завтра смотрел в оба, чую я, что явится инспекция. И чего только им там, в армейском корпусе, надо... Если ничего не случится, приходите послезавтра, и я вам дам трехдневную увольнительную, чтобы вы повидались с женой в Кымпулунге.

Едва расставшись с полковником, я бросился вслед за Василе во двор, куда, подскакивая на камнях, въехала пролетка.

— Послушай, Василе, получишь от меня десять пол [21] , если отвезешь меня сейчас обратно в Кымпулунг.

— Господин младший лейтенант...

— Хотя бы до Рукэра, Василе...

— Господин младший лейтенант, кони обезножели...

— Смени их, возьми других...

— Господин младший лейтенант, ведь это полковые кони...

— Василе, я дам тебе двенадцать золотых... Сможешь купить пару упряжных коней.

— Господин младший лейтенант, ведь это вроде дезертирства, вы меня погубите... нельзя этого... лучше сведу-ка я вас к господину дежурному офицеру.

— Оставь меня в покое.

И теперь я один посреди горной деревушки. Кругом, куда хватает глаз, громоздятся каменные хребты, вздымаются утесы; расселины меж скал, горные потоки, леса, провалы, путаные тропки. Лунный свет придает этому пейзажу облик застылой вечности. А за тридцать километров отсюда, там, куда я не могу добраться, спит моя жена рядом с любовником, свернувшись клубком, как котенок... Осталось еще два часа этой ночи, такой спокойной и бесконечной, а в душе моей мечутся кровавые, мрачные видения.

Желая собраться с мыслями, я присел на березовую скамью, поставленную здесь с целью украсить расположение войсковой части. Я понимаю, что до зари мне в Кымпулунг уже не добраться. Я говорю себе, что теперь, когда мне все известно я должен спокойно подыскать другой удобный случай. Но до рассвета я здесь оставаться не могу. Мне необходимо двигаться, все во мне горит. И я отправляюсь в свою часть пешком через лес. Огибаю кладбище с маленькими белыми крестами, по-моему, неогороженное, мимо церквушки с колокольней, желтеющей в лунном свете (откуда здесь столько покойников), и бреду по плохо различимой тропе, проторенной солдатами. Пока я пробираюсь лесом, я вообще ничего не вижу и не знаю, то ли луна зашла, то ли ее заслоняют деревья. Я иду все время быстрым шагом, тяжело дыша и порой останавливаясь. Когда я выхожу из тени деревьев, окружающая темнота как будто становится менее плотной ... Она рассеивается: близится рассвет. Слева показался домик Иоаны, где я живу, буквально в двадцати шагах от границы. Здесь не более десятка домишек, рассыпанных по склонам небольших холмов с пастбищами; эти избы с завалинками больше похожи на дома по ту сторону границы, чем на румынские. Теперь меня окутывает туман — лиловый, почти фиолетовый — , как на самых модернистских картинах. Дальше, левее хутора, высится одинокий и величественный Пьятра Крайулуй, который всегда кажется мне огромным собором из фиолетового камня; его гребень с шестью башенками в ряд постепенно озаряется золотистым светом.

Эта пятикилометровая пробежка в гору измотала меня, но и принесла пользу. Я, не раздеваясь, повалился на постель, покрытую шерстяным одеялом, и зарылся головой в подушку. Все тело у меня словно превратилось в каменную глыбу.

Утром меня встречает яркое солнце и веселая живая зелень. Походные часы-браслет показывают половину двенадцатого. У меня пересохло во рту, кожа на лице облупилась, веки набрякли. Я стараюсь не думать о том, что было вчера, как стараются обойти стороной зараженное жилище. Тощий, нескладный Думитру приносит ведро холодной воды, и я обливаюсь до пояса. Я словно больной, который перенес операцию, инъекции, массаж; теперь, освежившись, я чувствую себя лучше, но боюсь, что любая четкая мысль причинит мне боль, как неосторожное движение или прикосновение — забинтованному телу. Я перебираюсь через паши смехотворные траншеи, подковой охватывающие мой дом, и спускаюсь в расположение лагеря, где находятся солдатские землянки.

— Господин младший лейтенант...

— Чего тебе, цыган?

— Господин младший лейтенант, дай Бог вам здоровья... Сделайте милость...

— Да чего ты хочешь?

— Пустите меня отсюда...

— Да разве я могу, Вэрару? Ты слыхал, что говорил господин капитан? Посмотрим, что он скажет сегодня.

Вэрару, цыган лет сорока, косматый, с взъерошенными усами, был зачислен в часть, как мне кажется, главным образом, шутки ради. Какой-то офицер наткнулся на него, спросил, служил ли он в армии и притащил его в полк. Никто толком не знает, каким образом он попал в нашу роту.

— Господин младший лейтенант, здравия желаю... Ведь у меня трое ребятишек, им есть нечего. Они вот такие. — И он показывает рукой: мал мала меньше.

— Ты ко мне обратись в присутствии господина капитана. Младшие лейтенанты Хараною и Митикэ Рэдулеску удивляются при виде меня:

— А ведь говорили, что ты в Рукэре, дорогой...

Я объясняю что меня довез полковник и что ожидается инспекция.

У обоих в руках — альпенштоки красиво отделанные их ординарцами, в это солнечное утро они только что совершили прогулку. Нам навстречу идет старшина Нягу, который обращается к нам всем с приглашением — однако адресуясь только ко мне:

— Господин младший лейтенант пожалуйте и вы.

— Куда, Нягу?

— В двенадцатую роту. Сегодня ночью солдаты добыли несколько кроликов и мы устроили маленький праздник. Завтра день рождения Марина Думитру, старшины двенадцатой роты. Пожалуйте на угощение.

Под навесом из веток и листвы — настоящая корчма. Есть и скрипач и певец. Мы встречаем здесь других офицеров, которые снисходительно вкушают жаркое с тарелочек и пьют красное вино из больших стаканов матового стекла. Ко мне подходит унтер-офицер.

— Господин младший лейтенант, как вы думаете, когда нас отсюда отправят?

— Да откуда я знаю, Василе? Я вижу, у вас здесь тоже недурно, — и я окидываю взглядом беседку.

— Господин младший лейтенант, ведь у нас тоже жены, дети...

Приглушенная боль молнией пронзает грудь; музыканты продолжают играть. Тут нам попадается на глаза цыган Вэрару.

— Господин капитан, а что будем делать с этим Вэрару? У себя оставим?

Вэрару сообразил подойти ближе, к удовольствию офицеров, которых он чрезвычайно забавляет своими ответами абсолютно не по форме.

— Так ты хочешь уйти, Вэрару? Такой молодой и крепкий..

— Да нет, господин капитан, здравия желаю... Меня обидел господь. — И он уже собирается показать свою грыжу под смех всех присутствующих.

— Мы тебя «капуралом» сделаем, Вэрару, — говорит кто-то, подражая говору цыгана. — Придешь домой — всех своих цыган перепугаешь.

— Меня сделаете... Ох, грехи мои... а ведь я в армии не служил. .. Ничегошеньки не знаю...

— А ну, Вэрару, как зовут короля?

Вэрару никак не может выговорить имени «Фердинанд» и теперь отнекивается, смущаясь, как девица: