Чтение онлайн

Этот день, которого я уже не ждал, словно подарен мне. Пейзаж здесь как будто неземной. Я испытываю чувства, какие должны ощущать умершие, когда они летят в заоблачные края.

Сражаться днем действительно легче; солдаты совсем оживились. Я по-прежнему уверен, что погибну, но предпочитаю сам выбрать себе смерть. Теперь я понимаю, почему приговоренным к казни не было безразлично: отрубят ли им голову, повесят или расстреляют. Теперь у меня тоже есть свои предпочтения. Я бы хотел заслужить сдержанное одобрение своих товарищей — единственных реально существующих для меня людей; весь остальной мир существует лишь теоретически. Вот так же шедшие на гильотину предпочитали не вопить от ужаса, а гордо поднимать голову. Я убедился, как чувствительны мои товарищи к такому поведению, и буду продолжать ту же линию. Мимоходом я подумал, что завтра вечером мои домашние смогли бы прочесть в газетах, что я вел себя достойно — так, как воображал себе когда-то до войны (мечты мальчишки, желавшего стать великим актером); но теперь и восхищение и ненависть этих людей мне совершенно безразличны.

Деклассированные в обществе — хотя бы те, кого избегают в гостиных — вырабатывают в себе гордость изгоев, несправедливо пострадавших, и стремятся превратить свое одиночество в преимущество. А здесь люди разделяют мою участь, и потребовалось невероятное стечение обстоятельств, чтобы мы оказались здесь вместе, соединенные в этот решающий момент особыми нитями.

Мы проводим так около двух часов. Как успокоительно это ощущение уверенности в превосходстве твоих соратников над врагом. Если уж суждено умереть, то предпочитаешь, чтоб это случилось в атаке, а не в бегстве. Я думаю, что это обусловлено весьма важным чувством: атакуя, ты как будто сам выбираешь себе смерть, а когда за тобой гонятся и в конце концов приканчивают, то эта смерть как бы вынужденна. В первом случае ты на минуту — самоубийца, а во втором — полное ощущение, будто ты пал жертвой простого убийства.

Мне вообще хотелось бы знать, что произойдет с человеком, который намерен покончить с собой, а в этот момент кто-то хочет его убить?

Теперь, когда я вижу, как наши батальоны маршируют через холмы и долины, я задумываюсь о том, какие чувства испытывают, глядя на это, те, другие, против кого мы воюем.

Младший лейтенант Попеску, товарищ по роте, жует яблоко.

— Георгидиу, каков же этот край, когда нет войны? Казалось бы, легко вообразить эту долину без солдат, но сейчас они составляют сущность этого пейзажа, который уже нельзя помыслить без них, как нельзя представить себе четвертое измерение.

Солнце уже поднялось над холмами, осветив прямоугольники лесов, топазовые прогалины пастбищ и разбросанные там и сям зеленые виллы, крытые красной черепицей, которые напоминают, что ты — на чужой стороне.

Полковник — два часа он беспрестанно обтирал пот с лица и лысины, валяясь на траве, словно во время пикника, а мы все толпились неподалеку — решает двигаться дальше.

— Сегодня ночью впереди был третий батальон? Теперь идите вперед вы, Долеску.

Майор Долеску, командир второго батальона, испуганно мерит взглядом стену.

— Да не здесь, дружище, возьмите левее, там склон не такой крутой. Идите с людьми вдоль этой стены гуськом, а по мере того как будете выходить в зону обстрела, рассыпьтесь цепью.

Через четверть часа начавшаяся оживленная перестрелка свидетельствует о том, что ушедшие видят перед собой зрелище, которого мы, резерв, пока лишены. У меня теснит в груди и, хотя я съел несколько яблок, все еще горят пересохшие губы. Примерно через полчаса полковник встает и подает команду, не имеющую ничего общего с военной:

— Айда!

Мы идем за ним. Через несколько сот метров, справа, склон настолько пологий, что можно подниматься бегом. Отдается команда:

— Стрелять и обходить справа. Рассыпьтесь, а потом начинайте подъем.

Я вижу, что солдаты батальона, ушедшего вперед, укрылись в расселинах и ведут огонь, но палят, не целясь и не понимая, в кого стреляют.

В первый момент я удивляюсь и тому, что сравнительно редок характерный резкий посвист пуль: словно разрывается полотнище.

Полковник бежит теперь рядом со мной.

— Скорее, вперед, скорее!

Я бегу быстрее и тоже кричу:

— Вперед!

Я на десять шагов обогнал остальных и непрерывно кричу: «Вперед!» Теперь я вижу тех, кто стреляет в нас: они залезли в расселины, словно орлы в зоопарке, которые забираются в специально сооруженные искусственные горы в клетках. Я пробегаю мимо солдата, который лежит, закрыв лицо рукой и слегка подогнув правую ногу. Все солдаты глядят на него, как и я, краем глаза. Вот небольшой куст; меж его тоненьких стволов приткнулось несколько человек. Я вспоминаю, что читал в книге одного немецкого офицера о войне 1870 года, как солдаты, уклоняясь от участия в атаке, притворялись ранеными, убитыми, прятались по пять-шесть человек в какой-нибудь кустарник, где нельзя укрыться и одному. Я на бегу сворачиваю к ним:

— Что с вами? Все они стонут:

— Раненые мы.

Они залиты кровью.

Мои люди догоняют меня и ложатся. Полковник устал, пыхтит, лицо у него пылает.

— Господин полковник, этот подъем не для вас ... Мы одни доберемся...

Высокий, грузный, голубоглазый, с белокурыми пышными усами, он весь взмок от пота. Рвет крючок на вороте:

— Идите вперед, я за вами.

Я снова кричу: «Вперед!» Я хорошо знаю, что не в силах буду пронзить кого-нибудь своей хлипкой сабелькой. Но когда дело дойдет до штыков, все случится в одно мгновение. Это будет ошеломляющим видением. Я погибну как на эшафоте.

Кое-кто из солдат припал на колено, другие залегли. Я оборачиваюсь лицом к ним, и, пятясь, иду вперед, окликая по именам тех, кто остановился:

— Колту! ... Вперед! Никулае, айда, бегом, не стой!

Те, кого я окликнул, тоже начинают кричать: «Вперед!», «Вперед!» Я иду все так же — пятясь, с саблей наголо, в шести шагах впереди своих солдат, как дирижер военного оркестра на параде. У меня мелькает мысль, что нет никакого «града пуль» и что нельзя подсчитать потери, поскольку одни солдаты лежат, другие стоят на коленях, а кто-то — на ногах.

Мы пробегаем мимо солдат из батальона, вышедшего раньше нас. Они остаются на месте, укрывшись за выступами скал и упавшими глыбами.

Все по-прежнему кричат: «Вперед!», и я нахожусь уже шагах в двадцати от гребня, но все еще иду спиной к врагу, окликая солдат по именам. На мое счастье — до последнего порога. Ибо я вдруг вижу, как все испуганно смотрят на меня и орут:

— Ложись, ложись...

Я оборачиваюсь лицом к гребню, от которого я теперь всего в шести-восьми шагах, и вижу, как венгры сбегают вниз по противоположному склону, но прямо на меня направлено дуло винтовки. Я прыгаю вниз, падаю, и голова моя оказывается под прикрытием здоровенной глыбы. Пуля бьет в камень, словно мне в лоб, кто-то вскрикивает.

Потом я спускаюсь, преследуя убежавших, но слышу, как вся сумятица боя остается где-то сзади, и, обернувшись, не вижу за собой никого. Я возвращаюсь назад. На самой вершине один из офицеров кидается на меня и хватает за шиворот.

— Пленный, пленный!

Когда дело разъясняется, все хохочут до упаду.

Вокруг трупов убитых толпятся солдаты, которые словно проснулись и смотрят во все глаза, особенно — на того венгра, который стрелял в меня и в которого мгновение спустя попало пять-шесть пуль. У него торчащие пиками белокурые усики, большой рот, маленькие глаза и выпирающие скулы. Солдаты забрали его шинель и ранец. В кармане френча у него — два яблока и письма. Я беру эти яблоки и жадно ем, так как меня смертельно мучит жажда. В письмах не могу понять ни единого слова.