Чтение онлайн

Подходит полковник и задумчиво смотрит на убитого, омытого полуденным солнцем.

— Крепкий солдат, господа. Держался бы один против тысячи.

— И хороший стрелок, — добавляет кто-то. Попеску с этим не согласен.

— Хороший стрелок не стал бы так долго целиться, а стрелял бы сразу. Он дал время Георгидиу, стоявшему к нему спиной, броситься на землю.

— Да, но ты видел, что он в то же мгновение опустил винтовку и выстрелил очень метко, в самую точку ... если б не камень, то наш Георгидиу попал бы в «список потерь»...

Через несколько минут из-за утеса, оставшегося в двухстах шагах позади, появляется человек шесть-восемь в иностранной форме. Мне поручают привести пленных.

Мы умираем от голода и жажды. Посылаем вестовых набрать яблок, и теперь все офицеры устроились отдохнуть и поболтать, сидя на каменных выступах, как на табуретах. Мы здесь, на горе, — как на острове, между сияющим небом и смертью.

Мой капитан, маленький, белобрысый, с лицом сорокалетнего, который бежал в атаку, как школьник, упрекает меня:

— Ara, как видите, вы были чересчур пессимистом. Где мы сражаемся сегодня — на Мэгуре или у Рукэра?

— Да разве это сражение?

Раздаются голоса удивленного протеста. Однако Оришан разделяет мое мнение. Его лицо с высоким лбом, подчеркнутым наверху — залысиной, а ниже — тонкими бровями и отсутствием, усов, серьезно и озабоченно.

— Это был не бой. Их от силы две роты, а нас два батальона. Что это за бой?

— Но позиция у них была чертовски сильная, ведь так?

— Ну и что из этого? — вмешиваюсь я снова. — Сопротивления они почти не оказали. Разве не видите — у них потери всего десять-двенадцать человек, у нас — двадцать-двадцать пять.

Оришан добавляет тактично (подходящее слово!):

— Это не было серьезным боем, что доказывается и тем фактом, что мы шли как стадо. Поля боя не было. Современное поле сражения производит впечатление тем, что оно пустынно. По нему не разгуливают с саблей наголо, как во дворе казармы. Войска, которым грозят сотни пулеметов, тысячи пушек, не перестраиваются на нем, как мы это только что делали.

— Ну а теперь что? — спрашивает кто-то, беспокойно постукивая саблей по траве.

— Вероятно, завтра будет бой вон на тех холмах — посмотрите по карте, как называется эта деревня. Тоханул Векь? Так вот там, повыше этого села, завтра наверняка будет сражение с их основными силами.

— А может, они нападут на нас и ночью, если подойдут подкрепления?

Вид отсюда, с вершины Мэгуры, — словно огромная фреска, размером больше уезда.

Треугольник, основание которого — там, где мы находимся, шириной в шесть-восемь километров и высотою — в двадцать, кажется парком, четко огражденным холмами. Парк этот как бы имитирует географическую карту: здесь деревни, которые выглядят так, как их наносят на карту, железные дороги и шоссе в ниточку, колодцы, сады, церкви. Картой в натуральную величину ярко окрашенною в зеленое, белое, черное, красное, кажется отсюда Цара Бырсей перед нами. Деревня Тоханул Векь догорает. Пылает еще одно село подальше, кажется, там какая-то фабрика.

Полковник отдышался и надевает кепи.

— Димиу, берите свой батальон и осмотрите всю Мэгуру.

— Вы думаете, тут еще остались венгры?

— А разве вы не видите, что в городе все еще дерутся? Целый час в рассыпном строю мы прочесывали Мэгуру, но никого не нашли. Зрелище потрясающее. Вдали — в сторону Румынии — Бучедж, Омул и Яломичоара, направо — Пьятра Краюлуй, скалистый готический собор высотой две тысячи четыреста метров. Огромные горы, одинокие, свободные со всех сторон, стоят словно башни — как здешняя Мэгура, которая вполовину ниже, чем Пьятра Краюлуй; с них можно видеть четверть всей страны.

Мы здесь по абсолютной высоте в несколько раз выше, чем Эйфелева башня, но даже от городка Бран у подножия мы отстоим на несколько сот метров.

А там, на улицах, — какое-то движение, кучки людей; вон бежит ребенок, вот женщина переходит дорогу. Издали продолжают подходить наши войска. Странно, что на окраине румынские трубы играют атаку и цепочка стрелков движется вперед с криками «ура» которые докатываются и до нас.

Мы долго наблюдаем, растянувшись на траве.

— Что же, разве наши еще не взяли этот поселок?

Капитан полагает, что нет. Оришан того же мнения.

— Не видите вы разве, что наши идут в атаку?

— Да может, это просто так ... чтобы быть при деле, — предполагает Попеску.

— Ну, а нам что делать? Да что это ... глядите ... — И капитан с удивлением смотрит вниз.

Мы тоже смотрим. Группа примерно в двадцать солдат выходит из городка и идет на север по шоссе по направлению к нашей Мэгуре. Сверху они кажутся маленькими, но деятельными.

— Это они отступают.

— Да нет ... Это наши наступают, видите — пулемет везут.

— Господа, будем стрелять...

— Нет, не стреляйте ...

Мы даем им пройти.

Появляется другая группа маленьких пепельно-серых солдат, и мы вскоре убеждаемся, что это венгры.

— Что будем делать? Отрежем им отступление? — А если спуститься?

— У нас приказ — занимать гору Мэгура. Остановите их огнем отсюда, сверху, — говорит полковник. — Теперь мы наверху, а они внизу. Георгидиу, прикажите своему взводу открыть огонь.

Первый залп на расстоянии восьмисот метров рассеивает их как баранов; подходят другие — мы разгоняем и этих. Теперь никто не осмеливается показаться на шоссе. Мы держим под обстрелом и дворы на обочинах. Мы охвачены охотничьим азартом и искренне жалеем, что не видим, как они падают убитыми. Я сначала пугаюсь этого чувства, но потом нахожу ему объяснение. Отсюда, с восьмисотметровой высоты, это не люди, а оловянные солдатики. Мы не видим их лиц. Один писатель справедливо говорит, что, если бы судьям пришлось убивать своей собственной рукой, они никогда никого бы не осудили на смерть, а президенты республики миловали бы всех подряд.

Ибо расстояние уничтожает представление о человеческой сущности. Человек может обречь на смерть длинный список имен, но редко сделает это, увидев людей, носящих эти имена, во плоти и крови.

В то время как мы, сидя на высоте восьмисот метров, выполняем функции дорожных полицейских, в городке продолжают звучать трубы, играющие «атаку», и до нас по-прежнему доносится «ура». Солдаты перелезают через заборы, бегут через сады. То же самое происходит и на другой окраине. А в центре по-прежнему — кучки людей, и время от времени какая-нибудь женщина переходит дорогу. Потом я узнал, что в этой игре, как казалось сверху, было убито с обеих сторон около двухсот человек, в том числе два наших офицера. Причиной явилась, по-видимому, нерешительность, с которой была предпринята операция. Я понял, как хорошо вышло, что нас на заставили брать городок ночью. Всякая ночная атака крупными силами — большая тактическая неосторожность. Ночью наносят удары лишь небольшими группами. Тем более когда это касается уличных боев, для чего требуются тренированные нервы. Что же тогда говорить о бестолковой ошибке — послать сорок лет не участвовавшие в войне войска с первых же часов и в уличный и в ночной бой одновременно.

Позже наши вестовые и люди, ответственные за снабжение, спустились в город за провизией. Я лег на спину, собираясь поспать в эти светлые послеполуденные часы.

Полковник дает разумный совет:

— Господа, давайте все поспим, и солдаты тоже, ведь ночью спать не придется. Мы все будем нести вахту.

Я подложил руки под голову, но беспокойство не дает мне заснуть. С шести часов вечера вчерашнего дня, казалось, прошла целая вечность. Это я — этот солдат, обернувшийся лицом к северу? Я, еще вчера глубоко штатский человек, целиком связанный с сорока годами мирной жизни, который играл в домино и всей душою стремился на юг?