Послушайте, Лещёв!
Шрифт:
Хорошо, что больше нечем
Похвалиться нам с тобой.
Хорошо, что в этот вечер
Крыша есть над головой.
Все здесь дышит светлой тайной,
Ожиданьем, тишиной –
В этой комнате случайной,
Незнакомой и родной.
Будут суды-пересуды.
Вспыхнут и утихнут вновь.
Выпьем, что ли, за любовь!
Или просто – от простуды.
Посветлело за окном.
Хлопья снега липнут к стеклам.
И твоим движеньем теплым
Обогрет весь этот дом.
Рифма
Сырое солнечное утро…
Всё хрупко – воздух и вода.
И рифмы лучше «перламутра»
Мне не придумать никогда.
Мне хочется восход воспеть.
Молчу. Про всё уже писалось.
И ничего мне не осталось,
Как сесть и на воду глядеть.
Вода туманна. Небо ясно.
И сквозь протяжный влажный шум
Приходит рифма наобум:
«прекрасно»…
Боже мой, прекрасно!
Первая любовь
Галя Коврова – юная партизанка, зверски замученная в фашистских застенках…
/Надпись на мемориальной доске/
На улице Гали Ковровой густые шумят тополя.
По улице Гали Ковровой проносится ветер, пыля.
В немодных поношенных ботах, в плаще, что с годами поблек,
Неспешно идет на работу усталый седой человек.
Звонок заливается в школе. Он давнюю боль ворошит.
Нелегкая выпала доля: на галиной улице жить.
Газеты твердят о бессмертье. И если бы впасть в забытьё…
Зачем же на каждом конверте – не адрес, а имя её?
Зачем все дома, как и прежде, окутаны легкой пыльцой?
За каждой табличкою брезжит её молодое лицо.
Мост
Мотоциклист – надменный, молодой,
С лицом багровым от тугого ветра,
По лужам шпарит… Меньше километра –
И ветхий мост над чёрною водой.
Неотвратимо к этому мосту
Навстречу мчится, грязью обдавая,
Машина грузовая, роковая…
Шофёр жует горбушку на ходу.
Птицы
Воскресенье. Праздник. Пыль. Толпа зевак.
Петька-безобразник зарулил в овраг.
В стороны – колёса. В кузове – дыра.
Бедная супруга волосы рвала.
А толпа гудела: что да почему?
Пять детей осталось у него в дому.
Прибежал с бутылкой закадычный друг.
А когда увидел, даже сплюнул вдруг.
И пустую бросил – вниз – в овраг – на дно.
На усах блестело красное вино.
Бригадмильцы стали разгонять толпу.
Бедную супругу увели в избу.
Кто перекрестился, кто махнул рукой…
А стрижи летали низко над землей.
До ночи в округе слышно было их.
Словно знали птицы: он навек затих.
Но не знали птицы, и никто не знал.
Почему с обрыва рухнул самосвал.
А товарищ верный плакал и икал.
Плакал и смеялся:
– Тоже мне, Икар!
Напрасно Иуда печальный
Свой взгляд погружает прощальный
В осинник, продутый насквозь,
В осинник, почти нереальный,
Туманный и мокрый от слёз.
Пустынно вокруг, одиноко.
Безлистых осин решето.
А звёзды высоко-высоко.
А люди далёко-далёко.
И Богу не внемлет никто.
Людьми, а не Богом проклятый,
Тяжелою думой объятый,
Он тихо вздыхает во мгле.
теперь-то он знает: всё свято,
Всё, кроме предательства, свято,
Был прав тот Безумец распятый:
Всё свято на грешной земле.
Не думай обо мне.
Не думай никогда.
Не мучайся во сне
От горя и стыда.
Забудь меня всерьез.
Навек меня забудь.
От радости до слез
Недолог был твой путь.
Всё кончено. И вновь
Уже не свяжешь нить.
И нужно за любовь
Отчаяньем платить.
Платить вдвойне, втройне.
Безумствуя. Кляня.
Так прокляни меня.
Возненавидь меня.
Не думай обо мне.
Молитва
Господи, есть женщина земная –
Глупая, неверная и злая,
И, конечно, недостойна рая…
Но как хороша полунагая!
В миг, когда шуршит, с плеча спадая…
Помню-помню это забытьё!
Как светло, легко она смеётся!
Как отважно страсти предаётся!
Как упруги груди у неё!
Может, с ней я слишком был небрежен.
Может, с ней я слишком был несдержан,
От любви и ревности помешан.
Но я понял вдруг – и был утешен:
Только тот воистину безгрешен,
Кто постиг все таинства любви.
Это ведь она дала мне крылья,
Чтоб вот так свободно, без усилья,
Боже, в выси воспарить Твои!
Мне идти теперь своей дорогой,
Мучаясь над рифмою убогой.
Пусть мой крест пожизненный – тревога.
Господи, прошу Тебя, как Бога –
Ты её, пожалуйста, не трогай,
От суда людского охрани.
И пускай она другого любит.
И пускай забудет, как отрубит,
И меня, и наши с нею дни.
Старик
Я шел со стариком
Однажды по Неглинной.
На лбу его крутом
В узлы сплелись морщины.
Седая голова,
Поставленная гордо.
Шагал он крупно, твердо.
Прихрамывал едва.
Как будто два крыла,