Послушайте, Лещёв!
Шрифт:
Л. Мартынов
Где растёт он,
Корень зла?
Вы когда-нибудь слыхали?
Не в пустыне ли Сахаре –
Там, где почва как зола?
Может, где-то на Луне?
Или за Полярным кругом?
Я гляжу
Почти с испугом:
Не растет ли он
Во мне?
Моим бедам нет числа.
Я впадаю в суеверья.
Никакие суховеи
Не страшны
Для корня зла.
Люди ищут столько лет!
Диссертации кропают.
Вглубь и вширь они копают.
Корня зла
Всё нет и нет…
Но я верю:
Мы не зря
Мучаемся,
День наступит.
кто-то брови вдруг насупит,
Скажет:
– Вот он –
Корень зла!
До лекции осталось пять минут.
Смеясь, девчонки к зеркалу бегут.
– А что у нас сегодня?
– Терапия.
– Ой, девочки, зачем я торопилась!
Вот дверь закрыть уже из зала просят.
И староста встает: мол, не шуметь.
И старый лектор буднично и просто
Нам объясняет, что такое – смерть.
Сосед мой пишет адрес на конверте.
Толкает в бок меня: кончай корпеть!
Пускай читают лекцию о смерти,
Мы всё равно ещё не верим в смерть…
Хирурги
В. Лалетину
Хирурги – немного циники,
Презирающие жесты и фразы.
И балансирующие, как в цирке,
Под куполом диафрагмы.
О, эта их власть, пред которой
Все чины не стоят гроша!
Их смертные приговоры
Кассации не подлежат.
Как будто всех чувств превыше,
С чужою бедой на горбу,
Ставят они привычно
Последний диагноз в графу.
Друг с другом отчаянно спорят.
В ошибках своих упираются.
И вдруг всю до мелочи вспомнят
Неудавшуюся операцию.
И тени погибших витают.
И нету тоски лютей.
И до старости доживают
Немногие из этих людей.
Дежурство
Мои больные – сумасшедшие,
чего-то в жизни не нашедшие.
Что сделать мне? Чем им помочь?
Светает. Тихо тает ночь.
Я закурил… А знаешь, парень,
Не тратишь ли ты время даром?
Не разменял ли ты стихи –
Свой Божий дар – на пустяки?
Мои больные просыпались.
Молчали вновь. В тоске метались.
Я был им так необходим.
Я встал. Рукой развеял дым…
Он нелюдим. За ним следят.
В любой щели шпики сидят.
То кашу у него съедят,
То с крыши птичками слетят.
Вот очень бледный спозаранку
Фонарь моргает под морзянку.
Вот здесь сапог оставил след.
Не след – а бомбы силуэт.
Вот люди говорят… о чём?
Ведь каждый знает, что – почём.
Туман, туман – как во хмелю.
Жизнь страховать зовут афиши.
Он хочет крикнуть: ненавижу!
А получается: люблю!
– Я государь! Я господин! Мои декреты в силе!
– Порядок здесь для всех один, – его предупредили.
Но он твердил: – Я государь! – И, простирая руку,
Он звал людей куда-то вдаль, а сам ходил по кругу.
И тапочек слетал с ноги, и мучила икота.
Он понимал: опять враги задумывают что-то.
Он всю планету покорил… И, покорив планету,
Вновь к санитару подходил и клянчил сигарету.
Комиссар
Две подушки в изголовье. На губах запёкся жар.
Умирал от белокровья бывший красный комиссар.
Снова он оглох от лязга. Снова топот, пыль, огни.
Где вы, где вы, ночи Спасска, волочаевские дни?
Где долины те и взгорья? Вновь мерещится крыльцо
И, опухшее от горя, бабье жалкое лицо.
Не жестокость – просто было в те года не до любви.
Революция трубила в горны звонкие свои.
Вот и всё… расплылись лица и утихли голоса.
Лишь тачанка мчится-мчится. Все четыре колеса…
Рядом два человека лежат на кровати и молча –
Молча смотрят они, как колышутся лёгкие шторы.
Тускло светит ночник, отражаясь в серванте, в комоде.
Он всё курит и курит. У неё раздуваются ноздри.
Вот присела она. Одеялом укутала ноги.
И опять тишина. Тихо-тихо. И только об лампу
Мотыльки полуночные бьются – так глухо, так нежно…
Два чужих человека лежат на кровати.
Им – тесно.
Деревня Казанка
Просёлок, рыжий от хвоинок, весь в лёгком сумраке лесном.
И чей-то старенький ботинок – лежит, примятый колесом.
И вот над жёлтым косогором приподымается село.
Поёт телега хриплым горлом, поёт бездумно и светло.
Синеет поле в отдаленье. И лес – оранжевый, рябой.
И словно знаки ударенья, дымы над каждою трубой.
Памяти Дмитрия Кедрина
…профиль юности бессмертной
Промелькнул в окне трамвая.
М. Голодный
…профиль юности бессмертной
Промелькнул в окне трамвая.
Минут годы. Подойдёт он —
Мой двойник – к углу Арбата…
Д. Кедрин
Профиль юности бессмертной
Промелькнул в окне трамвая…
Шёл поэт навстречу ветру,