Чтение онлайн

— Сойер! — сказал скорбутный юноша громким голосом.

— Что, Нодди?

— Мне очень неприятно, Сойер, — сказал мистер Нодди, — беспокоить чем-нибудь дружескую компанию, — особенно за твоим столом, любезный друг, очень неприятно; но я вынужден скрепя сердце объявить вам, милостивые государи, что мистер Гонтер — не джентльмен, и вы жестоко ошибались, если считали его джентльменом.

— Мне очень неприятно обеспокоить чем-нибудь жителей улицы, где живешь ты, Сойер, — сказал мистер Гонтер, — но, кажется, я принужден буду потревожить твоих соседей, выбросив из окна господина, который сейчас обращался к вам со своей дерзкой речью, милостивые государи.

— Что вы под этим разумеете, сэр? — спросил мистер Нодди.

— То самое, что говорю, — отвечал мистер Гонтер.

— Желал бы я видеть, как вы это сделаете, сэр, — сказал мистер Нодди.

— Вы через минуту почувствуете это на своих боках, сэр, — сказал мистер Гонтер.

— Не угодно ли вам дать мне свою карточку, сэр, — сказал мистер Нодди.

— Вовсе не угодно, и вы не получите моего адреса, сэр, — отвечал мистер Гонтер.

— Отчего же?

— Оттого, что вы прибьете мою карточку над камином в своей квартире и будете хвастаться перед гостями, будто джентльмен делает вам визиты, милостивый государь.

— Сэр, один из моих приятелей зайдет к вам завтра поутру, — сказал мистер Нодди.

— Хорошо, что вы сказали об этом заранее, благодарю вас, сэр, — отвечал мистер Гонтер, — я распоряжусь, чтоб служанка припрятала подальше мои серебряные ложки и другие вещи, которые легко укладываются в карман.

Неизвестно, чем бы кончился этот жаркий спор, если б хозяин и гости не приняли деятельного участия в примирении враждующих сторон, доказав им с удовлетворительным красноречием, что поведение их, во многих отношениях, предосудительно для всех порядочных людей. На этом основании мистер Нодди объявил во всеуслышание, что отец его такой же достопочтенный джентльмен, как батюшка мистера Гонтера. Мистер Гонтер отвечал, в свою очередь, что его отец совершенно такой же джентльмен, как батюшка мистера Нодди, и что сын его отца ничем не хуже и даже, можно сказать, в тысячу раз лучше такого заносчивого молокососа, как мистер Нодди. Такая декларация могла служить естественным приступом к новой ссоре; но гости и хозяин, после некоторых затруднений, успели восстановить мировую окончательным образом и даже пробудили дружеские чувства в обоих джентльменах. Мистер Нодди, выпив стакан мадеры, признался со слезами на глазах, что он всегда питал душевное уважение и глубокую преданность к мистеру Гонтеру. На это мистер Гонтер, опорожнив стакан пунша, объявил громогласно и торжественным тоном, что он всегда любил мистера Нодди, как своего родного, единоутробного брата. Лишь только произнесены были эти слова, мистер Нодди быстро вскочил со своего стула и великодушно протянул руку мистеру Гонтеру, который, в свою очередь, поспешил заключить в свои братские объятия мистера Нодди. Гости рукоплескали, и каждый признался, что оба джентльмена вели себя истинно достойным образом в продолжение всей этой ссоры.

— Теперь, господа, — сказал Джек Гопкинс, — я желал бы, для восстановления порядка, пропеть вам какую-нибудь из национальных песен.

И мистер Гопкинс, вдохновленный всеобщим «браво», затянул изо всей мочи «Бог да благословит короля» на новый мотив. Хор здесь, собственно говоря, составлял главнейшую эссенцию всей песни, а так как каждый джентльмен пел на тот мотив, который лучше знал, эффект получался поистине великолепный.

Но лишь только хор успел вывести последнюю ноту третьего припева, мистер Пикквик вдруг поднял руку, как будто желая приостановить певцов, и когда молчание восстановилось, он сказал:

— Тсс? Прошу извинить, господа, но мне кажется, будто наверху шумят.

Немедленно воцарилась глубочайшая тишина. Мистер Боб Сойер побледнел.

— Так и есть: я опять слышу шум, — сказал мистер Пикквик, — потрудитесь отворить дверь.

И все сомнения исчезли в одну минуту, когда хозяин отворил дверь.

— Мистер Сойер, мистер Сойер! — визжал женский голос с лестницы второго этажа.

— Черт несет мою хозяйку, господа, — сказал Боб Сойер, с беспокойством озираясь кругом, — да, это миссис Раддль.

— Что вы под этим разумеете, мистер Сойер? — отвечал скоропалительно пронзительный голос. — Мало вам не платить за квартиру и жить мошенническими средствами на чужой счет четыре месяца — вы еще вздумали пьянствовать и дебоширничать до двух часов ночи. Куда вы запрятали свою совесть, мистер Сойер? Ведь от вас дребезжат стекла и весь дом идет ходуном. Того и гляди, наедет пожарная команда. Вон, вон отсюда всех этих мерзавцев!

— В самом деле, как вам не стыдно, мистер Сойер? — сказал мистер Раддль, вошедший за своей супругой в халате и спальной ермолке.

— Толкуй вот тут с ними про стыд и совесть! — закричала миссис Раддль. — Тебе бы давно следовало прогнать арапником всю эту ватагу, храбрый ты человек!

— Я бы и прогнал, душечка, если б во мне было человек двенадцать, — отвечал мистер Раддль миролюбивым тоном, — но ты видишь, лапочка, что они превосходят меня численной силой.

— Уф, какой трус! — возразила миссис Раддль тоном самого решительного презрения. — Выгоните ли вы этих негодяев или нет? Я вам говорю, мистер Сойер, — заключила миссис Раддль, топая обеими ногами.

— Они уйдут, сударыня, уйдут сию же минуту, — отозвался несчастный Боб. — Да, господа, уж не лучше ли вам уйти, — продолжал он, обращаясь к своим гостям: — мне в самом деле казалось, что вы уж чересчур пересолили.

— Ах, как это жаль! — сказал щеголеватый джентльмен. — Мы ведь только что разгулялись: погодить бы еще полчасика!

Дело в том, что щеголеватый джентльмен начал мало-помалу припоминать интересную историю, которой ему не удалось рассказывать в свое время.

— Этого, однако ж, мы не стерпим, господа, — сказал отчаянный франт в лакированных сапогах.

— Разумеется, не стерпим, — отвечал Джек Гопкинс, — песню надобно докончить, Боб. С вашего позволения, господа, я затяну третий куплет.

— Нет, нет, Джек, перестань, пожалуйста, — сказал Боб Сойер, — песня превосходная, но мы уж докончим ее в другое время. Ведь беда, если она переполошит весь дом, — народ буйный, черт их побери!

— Послушай, Боб, чего тут робеть? — заметил Джек Гопкинс. — Одно слово, любезный, и я перебью все окна, повыломаю все двери, переломаю всю мебель. Ну, Боб, прикажи, душечка!

— Спасибо, любезный друг, спасибо за доброе расположение, — проговорил несчастный Боб Сойер, — я никогда не сомневался в твоей дружбе; но теперь, право, не лучше ли нам покончить.

— Что ж, мистер Сойер, скоро ли уйдут эти грубияны? — завизжал опять пронзительный голос миссис Раддль.

— Вот только дайте им отыскать свои шляпы, сударыня, — сказал Боб. — Сейчас они уйдут.

— Уйдут! — заголосила миссис Раддль, перегибаясь через лестничные перила в то самое время, как мистер Пикквик, в сопровождении Топмана, выходил из гостиной. — Уйдут, а за каким дьяволом они приходили, смею спросить?

— Сударыня, — возразил мистер Пикквик, — позвольте вам заметить…

— Ах ты, старый карапузик, и он туда же, — взвизгнула миссис Раддль, еще больше перегнувшись через перила. Ведь ты годишься в дедушки всем этим ребятам, пьянчужка ты забулдыжный! Прочь, прочь, негодный пузан!

Не находя приличным оправдываться перед взбешенной бабой, мистер Пикквик быстро выбежал за ворота, где немедленно присоединились к нему Топман, Винкель и Снодграс. Мистер Бен Аллен, взволнованный и настроенный на печальный лад, проводил их до Лондонского моста и дорогой сообщил по секрету мистеру Винкелю, что он, Бен Аллен, намерен дать урок всякому джентльмену, который бы вздумал ухаживать за его сестрой Арабеллой, так как он уже давно предназначил ее руку своему закадычному другу, Бобу Сойеру. Выразив таким образом эту отчаянную решимость, он залился горчайшими слезами и, махнув рукой, отправился в обратный путь на свою квартиру, до которой, однако ж, не суждено было ему добраться в эту ночь. Постучавшись без всякого успеха в двери двух или трех домов, он прилег, наконец, на крылечных ступеньках колбасной лавки, в твердой уверенности, что спит перед дверью своей комнаты, которую второпях не успел отпереть.