Чтение онлайн

Проводив, таким образом, в угоду миссис Раддль, всех своих гостей, горемычный Боб Сойер остался один в своей комнате подле недопитых пуншевых стаканов и погрузился в горькое раздумье относительно вероятных событий наступающего утра.

Читатели, может быть, припомнят, что утро тринадцатого февраля должно было предшествовать тому знаменитому дню, когда специальный суд присяжных определил окончательно рассмотреть процесс вдовы Бардль против почтенного президента Пикквикского клуба. Это было самое хлопотливое утро для камердинера ученого мужа. С девяти часов пополуночи и до двух пополудни мистер Самуэль Уэллер путешествовал из гостиницы «Коршуна и Джорджа» в апартаменты мистера Перкера и обратно. Никак нельзя сказать, чтобы предстояла особенная надобность в подобной беготне — юридическая консультация уже была окончена давным-давно, и вероятный способ действования в суде был определен и взвешен; но мистер Пикквик, доведенный до крайней степени тревожной раздражительности, беспрестанно отправлял к своему адвокату маленькие записки следующего содержания:

«Любезный Перкер, все ли идет хорошо?»

В записках самого мистера Перкера неизменно содержался один и тот же ответ:

«Любезный Пикквик, все как следует по возможности».

Дело в том, что до окончательного заседания в суде ничего не могло идти ни хорошо, ни дурно, и ученый муж тревожился напрасно.

Но кто из смертных избегал когда-либо этого тревожного состояния, когда нужно было первый раз в жизни, волей или неволей, явиться на специальный суд присяжных? — Мистер Самуэль Уэллер, знакомый в совершенстве с общими слабостями человеческой природы, исполнял все предписания своего господина с тем невозмутимым спокойствием, которое составляло самую резкую и прекраснейшую черту в его оригинальной натуре.

Самуэль Уэллер сидел за буфетом, утешая себя завтраком и обильными возлияниями горячительной смеми, долженствовавшей успокоить его после продолжительных утренних трудов, как вдруг в комнату вошел молодой детина около трех футов в вышину, в мохнатой фуражке и бумазейных штанах, обличавших в нем похвальное честолюбие возвыситься со временем до степени конюха или дворника в трактире. Он взглянул сперва на потолок, потом на буфет, как будто отыскивая кого-нибудь для передачи своих поручений. Рассчитывая весьма благоразумно, что поручение его могло относиться к чайным или столовым ложкам заведения, буфетчица «Коршуна и Джорджа» обратилась к нему с вопросом:

— Чего вам угодно, молодой человек?

— Нет ли здесь одного человека по имени Самуэль? — спросил юноша громким голосом.

— A как фамилия этого человека? — сказал Самуэль Уэллер, озираясь кругом.

— A мне почем знать? — живо откликнулся молодой джентльмен, не снимая своей фуражки.

— Ох, какой же вы заноза, молодой человек, — сказал Самуэль, — только знаете ли что?

— A что?

— На вашем месте я припрятал бы куда-нибудь подальше этот картуз. Волосы — вещь дорогая, понимаете?

Молодой детина скинул фуражку.

— Теперь скажите, любезный друг, — продолжал мистер Уэллер, — зачем вам понадобился этот Самуэль?

— Меня послал к нему старый джентльмен.

— Какой?

— Тот, что ездит на дилижансах в Ипсвич и останавливается на нашем дворе, — отвечал молодой детина. — Вчера поутру он велел мне забежать в гостиницу «Коршуна и Джорджа», и спросить Самуэля.

— Это мой родитель, сударыня, — сказал мистер Уэллер, обращаясь с пояснительным видом к молодой леди за буфетом. — Ну, еще что, молодой барсук?

— A еще нынче в шесть часов пожалуйте в наше заведение, так как старый джентльмен желает вас видеть, — отвечал детина.

— Какое же это заведение?

— Трактир «Голубой дикобраз» на Леденгольском рынке. Угодно вам прийти?

— Очень может быть, что и приду, — отвечал Самуэль.

Молодой детина поклонился, надел фуражку и ушел.

Мистер Уэллер выхлопотал без труда позволение отлучиться, так как господин его, погруженный мыслью в созерцание превратности человеческих судеб, желал остаться наедине весь этот вечер. Времени оставалось еще вдоволь до назначенного срока, и мистер Уэллер не имел никакой надобности торопиться на свиданье со своим почтенным отцом. Он шел медленно, переваливаясь с боку на бок и оглядываясь во все стороны с великим комфортом наблюдателя человеческой природы, который везде и во всем отыскивает предметы, достойные своей просвещенной любознательности. Так бродил он около часа, по-видимому, без всякой определенной цели; но, наконец, внимание его обратилось на картины и эстампы, выставленные в окнах одного магазина. Самуэль ударил себя по лбу и воскликнул с необыкновенной живостью:

— Какой же я пентюх, черт побери! Ведь забыл, так-таки решительно забыл! Хорошо, что еще не поздно!

В то время как он говорил таким образом, глаза его были устремлены на картину, изображавшую два человеческие сердца, пронзенные одной стрелой. Крылатый купидон, пустивший стрелу, порхал над головами юноши и девы, которые, между тем, грелись у печки и готовили роскошный ужин. На заднем плане яркими красками обрисовывалась фигура дряхлой старухи, смеявшейся исподтишка над молодыми людьми. Все эти сюжеты, взятые вместе, составляли так называемую «валентинку», то есть подарок в день Валентина, рекомендовавшийся молодым людям, если кто-нибудь из них желал запастись такой драгоценностью на четырнадцатое февраля. Объявление, прибитое к окну магазина, извещало почтеннейшую публику, что такие валентинки продаются здесь в бесчисленном количестве по одному шиллингу и шести пенсов за штуку.

— Ну, признаюсь, — повторил Самуэль, — быть бы мне в дураках, если бы не эта картина. Забыл, совсем забыл!

Продолжая рассуждать с самим собою, он быстро вошел в магазин и потребовал лист самой лучшей золотообрезной бумаги и стальное остроконечное перо, за которое хозяин мог бы поручиться, что оно не будет брызгать. Снабдив себя этими принадлежностями, он отправился скорым шагом на Леденгольский рынок, не делая уже в продолжение своего пути никаких дальнейших наблюдений. Через четверть часа он увидел на воротах одного здания огромную медную бляху, где рука художника изобразила отдаленное подобие лазоревого слона, с орлиным носом вместо хобота. Рассчитывая не без основания, что это и должен быть сам «Голубой дикобраз», мистер Уэллер вошел в трактир и спросил, здесь ли его почтенный родитель.

— Нет еще; он должен быть здесь через час с небольшим, — сказала молодая женщина, управлявшая хозяйством «Голубого дикобраза».

— Очень хорошо, сударыия, — отвечал Самуэль. — Прикажите мне дать полбутылки коньяку, тепловатой водицы кружку, да еще чернильницу с хорошими чернилами. Слышите?

Отдав это приказание, Самуэль Уэллер засел в особую каморку, куда немедленно принесли ему и тепловатую водицу, и коньяк, и оловянную чернильницу с песочницей из такого же металла. Первым его делом было расчистить маленький столик перед печкой, так, чтобы не осталось на нем ни малейших следов хлеба или соли. Потом он бережно развернул золотообрезную бумагу, осмотрел перо, попробовал его на своем ногте, засучил обшлага своих рукавов, согнул локти и приготовился писать.

Дело известное, что начертание письма — труд весьма нелегкий для тех людей, которые не имеют постоянной привычки обращаться практически с перьями и бумагой. Теория калиграфии, которой они придерживаются, необходимо требует, чтобы писарь склонил свою голову на левую сторону, привел свои глаза по возможности вровень с самой бумагой и складывал наперед своим языком буквы каждого слова, выводимого пером. Все эти способы, бесспорно, содействуют весьма много к составлению оригинальных произведений, но зато в некоторой степени замедляют успех писца, и Самуэль Уэллер провел более часа над своим маленьким посланием, несмотря на то, что план был заранее составлен в его умной голове. Он вымарывал, призадумывался, зачеркивал, писал снова и ставил огромные точки посреди самых слов, так что смысл их, некоторым образом, исчезал в обильном количестве чернил. При всем том, дело уже подвигалось к концу, когда дверь отворилась и на пороге каморки появилась дюжая фигура старика.