Чтение онлайн

— Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший, — здравствуй, сын мой.

— Здравствуй, старец, — отвечал Самуэль. — Я звал тебя около полдюжины раз; но ты, кажется, не слышал меня.

— Не слышал, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, устремив опять задумчивый взор на пылающий камин. — Я был в эмпиреях, друг мой Сэмми.

— Где? — спросил Самуэлв, усаживаясь подле отца.

— В эмпиреях, сын мой, между небом и землею. Я думал о ней, Сэмми.

Здесь мистер Уэллер старший поворотил голову в направлении к доркинскому кладбищу, давая таким образом заметить, что слова его относились к покойной миссис Уэллер.

— Я думал, друг мой Сэмми, — сказал мистер Уэллер, бросая на своего сына выразительно серьезный и глубокомысленный взгляд, как будто в ознаменование, что настоящее его объяснение, несмотря на видимую странность, исполнено глубочайшей и чистейшей правды, — я думал, Сэмми, что мне все-таки очень жаль, что она скончалась.

— Это так и должно быть, — отвечал Самуэль. — Я не удивляюсь.

Мистер Уэллер старший одобрительно кивнул головой, затянулся, выпустил из своих губ облако дыма и опять устремил неподвижный взор на камин.

— Признания ее были очень трогательны, Сэмми, — сказал мистер Уэллер после продолжительного молчания, разгоняя рукой сгустившийся дым.

— Какие признания?

— Те, что она сделала мне в продолжение своей болезни.

— Что ж это такое?

— A вот что, сын мой. — «Уэллер, — говорила она, — мне приходит в голову, что я едва ли добросовестно выполнила свои супружественные обязанности перед тобою. Ты человек простой и добросердечный, и моим непременным долгом было — устроить твое домашнее счастье. Теперь, когда уже слишком поздно, я начинаю думать, что призвание замужней женщины состоит главным образом в исполнении разных обязанностей, которые относятся к ее собственному дому, и небрежное исполнение их нельзя оправдывать страстной приверженностью к религии, частыми посещениями церквей и часовен. Я не обращала должного внимания на свои домашние обязанности и расточала свои достатки вне дома, что вело только к расстройству нашего домашнего счастья и огорчало тебя, Уэллер. Теперь поправить этого нельзя; но я надеюсь, Уэллер, что ты не помянешь меня злом после моей смерти. Думай обо мне, как о женщине, которую ты знал прежде, чем она связалась с этими людьми». — «Сусанна, — говорю я, — надобно признаться тебе, друг мой Сэмми, что эта речь пронзила всю мою голову, в этом я не запираюсь, сын мой, — Сусанна, — говорю я, — ты была доброй женой, хотя мало ли что, кто старое помянет, тому глаз вон, и, стало быть, нечего распространяться об этом. Крепись и будь мужественна, душа ты моя, и вот ты увидишь собственными глазами, как я вытолкаю в зашеек этого пройдоху Стиджинса». — Она улыбнулась при этих словах, друг мой Сэмми, и тут же испустила дух, — заключил старый джентльмен с глубоким вздохом.

Последовало продолжительное молчание. Старец раскурил новую трубку и погрузился всей душой в печальные размышления, вызванные последними воспоминаниями.

— Делать нечего! — сказал наконец Самуэль, решившись пролить посильное утешение в отцовское сердце. — Все мы будем там рано или поздно. Это есть, так сказать, общий человеческий жребий.

— Правда твоя, Сэмми, правда.

— Уж если это случилось, так и значит, что должно было случиться.

— И это справедливо, — подтвердил старик, делая одобрительный жест. — И то сказать, что было бы с гробовщиками, Сэмми, если бы люди не умирали?..

Выступив на огромное поле соображений и догадок, внезапно открытых этой оригинальной мыслью, мистер Уэллер старший положил свою трубку на стол, взял кочергу и принялся разгребать уголья с озабоченным видом.

Когда старый джентльмен был занят таким образом, в комнату проскользнула веселая и зоркая леди в траурном платье, кухарка ремеслом, которая все это время суетилась в отдаленном апартаменте за буфетом. Бросив нежную и ласковую улыбку на Самуэля, она остановилась молча за спинкой кресла, где сидел мистер Уэллер, и возвестила о своем присутствии легким кашлем; но так как старец не обратил ни малейшего внимания на этот сигнал, она прокашлянула громче и сильнее:

— Это что еще? — сказал мистер Уэллер старший, опуская кочергу и поспешно отодвигая кресло. — Ну, чего еще надобно?

— Не угодно ли чашечку чайку, мистер Уэллер? — спросила веселая леди вкрадчивым тоном.

— Не хочу, — отвечал мистер Уэллер довольно грубо и брезгливо. — Убирайтесь… знаете куда?

— Ах, боже мой! Вот как несчастья-то переменяют людей! — воскликнула леди, поднимая глаза кверху.

— Зато уж не будет авось других перемен: этого мы не допустим, — пробормотал мистер Уэллер.

— В жизнь я не видывала такой печали! — проговорила веселая леди.

— Какая тут печаль? — возразил старый джентльмен. — Все авось к лучшему, как сказал однажды мальчишка в школе, которого учитель высек розгами.

Веселая леди покачала головой с видом соболезнования и сочувствия и, обращаясь к Самуэлю, спросила: неужели отец его не сделает никаких усилий над собою?

— A я вот и вчера, и третьего дня говорила ему, мистер Самуэль, — сказала сердобольная леди, — что, дескать, печалиться не к чему, мистер Уэллер, и горем не воротишь потери. Не унывайте, говорю, и пуще всего не падайте духом. Что делать? Мы все жалеем о нем и рады бог знает что для него сделать. Отчаиваться еще нечего: нет таких напастей в жизни, которых бы нельзя было поправить, как говорил мне один почтенный человек, когда умер добрый муж мой.

Кончив эту утешительную речь, сердобольная леди прокашлялась три раза подряд и обратила на мистера Уэллера взгляд, исполненный бесконечной преданности и сочувствия.

— А не угодно ли вам выйти отсюда вон, сударыня? — сказал старый джентльмен голосом решительным и твердым. — Чем скорее, тем лучше.

— Извольте, мистер Уэллер, — отвечала сердобольная леди. — Я говорила вам все это из сожаления, сэр.

— Спасибо, тетушка, спасибо, — отвечал мистер Уэллер. — Самуэль, вытури ее вон и запри за ней дверь.

Не дожидаясь исполнения этой угрозы, сердобольная леди стремительно выбежала из комнаты и захлопнула за собою дверь. Мистер Уэллер старший вытер пот со своего лба, облокотился на спинку кресел и сказал:

— Надоели, проклятые! Вот что, друг мой Сэмми; останься я здесь еще на одну только недельку, эта женщина силой заставит меня жениться на себе.

— Будто бы! Разве она так влюблена в тебя? — спросил Самуэль.

— Влюблена! Как не так! Просто блажит, черт бы ее побрал. Сколько ни гони ее, она все увивается здесь, как змея. Будь я заперт в патентованном браминском сундуке, она в состоянии вытащить меня даже оттуда, Сэмми.

— Неужели! Что ж она так льнет?

— A вот поди ты, спрашивай ее, — отвечал мистер Уэллер старший, разгребая с особенной энергией уголья в камине. — Ужасное положение, друг мой Сэмми! Я принужден сидеть у себя дома, словно как в безвыходной тюрьме. Лишь только мачеха твоя испустила дух, одна старуха прислала мне окорок ветчины, другая горшок с похлебкой, третья собственными руками приготовила мне кипятку с ромашкой. Беда, да и только! И ведь все они вдовицы, Сэмми, кроме вот этой последней, что принесла ромашку. Это — одинокая молодая леди пятидесяти трех лет.

Самуэль бросил, вместо ответа, комический взгляд. Старый джентльмен между тем, снова вооружившись кочергой, ударил со всего размаха по углям, как будто он собирался поразить ненавистную голову какой-нибудь вдовы.

— Я чувствую, Сэмми, что одно мое спасение — на козлах, — заметил старец.

— Это отчего?

— Да оттого, друг мой, что кучер может знакомиться с тысячами женщин на расстоянии двадцати тысяч миль и при всем том никто не имеет права думать, что он намерен жениться на которой-нибудь из них.