Чтение онлайн

Незнакомец между тем кушал, пил и говорил беспрестанно. При каждом ловком ударе он выражал свое одобрение и удовольствие снисходительным и покровительственным тоном; при каждом промахе делал гримасы и грозные жесты, сопровождаемые восклицаниями: «Ах, глупо… осел… ротозей… фи… срам!» Такие решительные отзывы не преминули утвердить за ним славу совершеннейшего знатока и безошибочного судьи всех тайн благородной игры в крикет.

— Играли на славу… игра первейший сорт… были удары мастерские, — говорил незнакомец, когда обе партии сгрупировались в палатке после окончания игры.

— A вы, сэр, играли когда-нибудь? — спросил Уардль, которого начинали забавлять энергичные выходки загадочного джентльмена.

— Играл ли? Фи!.. Двести тысяч раз… не здесь только… в Вест-Индии.

— Как? Вы были и в Вест-Индии?

— Был… по всем краям… во всех частях света… В Австралии три года.

— Но в Вест-Индии должно быть очень жарко, — заметил мистер Пикквик, — тамошний климат неудобен для крикетистов.

— Все палит — печет — жжет — томит — нестерпимо! Раз большое пари… одни ворота… приятель мой, полковник… сэр Томас Блазо… бросать шары… я отбивать… Началось рано утром. Шести туземцам поручено делать переходы… утомились… повалились без чувств… все до одного… Блазо все кидал… держали его два туземца… устал, выбился из сил… я отражал… ни одного промаха… Блазо упал. Его сменил Кванко Самба… солнце запекло… шар в пузырях… пятьсот семьдесят перебегов… Устал и я… немного… Кванко не уступал… победить или умереть… наконец я промахнулся… покончили… искупался, освежился… ничего… пошел обедать.

— Что ж сталось с этим джентльменом… как бишь его? — спросил Уардль.

— Блазо?

— Нет, с другим.

— Кванко Самба?

— Да.

— Погиб наповал… так и не смог оправиться… Бедный Кванко… меня выбил… себя убил… умер, сэр!

Здесь незнакомец приставил к своим устам пивную кружку, вероятно, для того, чтоб скрыть от взоров публики взволнованные чувства, вызванные свежим воспоминанием трагического события; затем он приостановился, перевел дух и с беспокойством начал озираться вокруг, когда главнейшие крикетисты из Дингли-Делля подошли к мистеру Пикквику и сказали:

— Мы намерены, сэр, покончить нынешний день скромным обедом в трактире «Голубого Льва»; смеем надеяться, что вы и ваши друзья не откажетесь почтить своим присутствием…

— Само собою разумеется, — прервал мистер Уардль, — к числу наших друзей принадлежит также мистер…

И он с вопросительным видом взглянул на незнакомца, который не замедлил дать полный и удовлетворительный ответ:

— Джингль, сэр, Алфред Джингль, эсквайр — беспоместный и бездомный эсквайр, сэр.

— С удовольствием, — сказал мистер Пикквик; — мне будет очень приятно.

— И мне, — сказал мистер Алфред Джингль, подавая одну руку мистеру Пикквику, другую — мистеру Уардлю и говоря потом втихомолку на ухо первого джентльмена. — Обед превосходный… заглядывал сегодня в кухню… куры, дичь, пироги — деликатес! Молодые люди хорошего тона… народ веселый, разбитной — отлично!

Так как предварительные распоряжения были приведены заранее к вожделенному концу, то вся компания, разделенная на маленькие группы, поворотила из палаток на главную улицу Моггльтона, и через четверть часа господа крикетисты со своими гостями уже заседали в большой зале «Голубого Льва» под председательством мистера Домкинса и товарища его, вице-президента Лоффи.

Дружно поднялся за огромным столом говор веселых гостей, дружно застучали ножи, вилки и тарелки, хлопотливо забегали взад и вперед расторопные официанты, и быстро стали исчезать, одно за другим, лакомые блюда. Мистер Джингль кушал, пил, говорил, веселился и шумел один за четверых. Когда все и каждый насытились вдоволь, скатерть была снята, и на столе явились бутылки, рюмки и бокалы. Официанты удалились в буфет и кухню рассуждать вместе с поваром об остатках торжественного обеда.

Наступили минуты сердечных излияний и общего восторга. Среди вдохновенного говора безмолвствовал только один маленький джентльмен с длинным носом и сверкающими глазами. Скрестив руки на груди, он путешествовал по зале медленными и ровными шагами, оглядываясь временами вокруг себя и откашливаясь с какой-то необыкновенной энергией выразительного свойства. Наконец, когда беседа приняла на минуту более ровный и спокойный характер, маленький джентльмен провозгласил громко и торжественно:

— Господин вице-президент!

Среди наступившей тишины взоры всех и каждого обратились на вице-президента. Мистер Лоффи выступил вперед и произнес торжественный ответ:

— Сэр!

— Я желаю сказать вам несколько слов, сэр: пусть почтенные джентльмены благоволят наполнить свои бокалы.

Мистер Джингль сделал выразительный жест и произнес энергичным тоном:

— Слушайте, слушайте!

Когда бокалы наполнились искрометной влагой, вице-президент, принимая глубокомысленный вид, сказал:

— Мистер Степль.

— Сэр, — начал миниатюрный джентльмен, выступив на середину залы, — я желал бы обратить свою речь собственно к вам, а не к нашему достойному президенту, потому что, так сказать, наш достойный президент находится в некоторой степени… можно даже сказать, в весьма значительной степени… между тем как предмет, о котором хочу я говорить, или лучше… правильнее то есть… или… или…

— Рассуждать, — подсказал мистер Джингль.

— Так точно, рассуждать, — продолжал миниатюрный джентльмен. — Благодарю за такое пояснение мысли моего почтенного друга, если он позволит мне называть его таким именем (Слушайте, слушайте! — Мистер Джингль суетится больше всех). Итак, сэр, объявляю, что я имею честь быть крикетистом из Дингли, то есть из Дингли-Делля (громкие рукоплескания). Само собою разумеется, что я отнюдь не могу обнаруживать притязаний на высокую честь принадлежать к почтенному сословию моггльтонских граждан, и вы позволите мне заметить откровенно, сэр, что я не ищу, не домогаюсь и даже нисколько не желаю этой чести (Слушайте, слушайте!). Уже давно продолжается похвальное соревнование на поле национального игрища между Моггльтоном и Дингли-Деллем, — это известно всему свету, сэр, и, конечно, никто не станет оспаривать, что европейский континент имеет высокое мнение о крикетистах… Могуч и славен город Моггльтон, и всюду гремит молва о великих подвигах его граждан; но тем не менее я — дингли-деллер и горжусь этим наименованием вот по какой причине (Слушайте, слушайте!). Пусть город Моггльтон гордится всеми своими отличиями, — на это, конечно, он имеет полное право: достоинства его многочисленны, даже, можно сказать, бесчисленны. Однако ж, сэр, если все мы твердо помним, что Моггльтон произвел на свет знаменитых героев, Домкинса и Поддера, то, конечно, никто из нас не забудет и не может забыть, что Дингли-Делль, в свою очередь, может достойно превозноситься тем, что ему одолжены своим бытием не менее знаменитые мужи: Лоффи и Строггльс (Дружные и громкие рукоплескания). Унижаю ли я через это честь и славу моггльтонских граждан? Нет, тысячу раз нет. Совсем напротив: я даже завидую при этом случае роскошному излиянию их национальных чувств. Все вы, милостивые государи, вероятно, хорошо знаете достопамятный ответ, раздавшийся некогда из бочки, где имел местопребывание свое великий философ древней Греции, стяжавший достойно заслуженную славу в классическом мире: «Если бы я не был Диогеном», сказал он, «то я желал бы быть Александром». — Воображаю себе, что господа, здесь предстоящие, могут в свою очередь сказать: «Не будь я Домкинс, я бы желал быть Лоффи», или: «Не будь я Поддер, я желал бы быть Строггльсом» (общий восторг). К вам обращаюсь, господа, почтенные граждане Моггльтона: один ли крикет упрочивает за вами громкую известность? Разве вы никогда не слышали о Домкинсе и его высоких подвигах, имеющих непосредственное отношение к вашей национальной славе? Разве вы не привыкли с именем Поддера соединять понятие о необыкновенной решительности и твердости характера в защите собственности? Кому еще так недавно пришла в голову счастливая мысль относительно увеличения наших привилегий? Кто так красноречиво ратовал в пользу нашей церкви? Домкинс. Итак, милостивые государи, приглашаю вас приветствовать с общим воодушевлением почтенные имена наших национальных героев: да здравствуют многая лета Домкинс и Поддер!

От громких рукоплесканий задрожали окна, когда миниатюрный джентльмен кончил свою речь. Весь остаток вечера прошел чрезвычайно весело и дружелюбно. Тосты следовали за тостами, и одна речь сменялась другой: красноречие господ крикетистов обнаружилось во всей своей силе и славе. Мистер Лоффи и мистер Строггльс, мистер Пикквик и мистер Джингль были каждый в свою очередь предметом единодушных прославлений, и каждый, в свое время, должен был в отборных выражениях благодарить почтенную компанию за предложенные тосты.

Как стяжатели национальной славы, мы весьма охотно согласились бы представить нашим читателям полный отчет обо всех подробностях знаменитого празднества, достойного занять одно из первых мест в летописях великобританских торжеств; но, к несчастью, материалы наши довольно скудны, и мы должны отказаться от удовольствия украсить свои страницы великолепными образчиками британского витийства. Мистер Снодграс, с обычной добросовестностью, представил значительную массу примечаний, которые, нет сомнения, были бы чрезвычайно полезны для нашей цели, если бы, с одной стороны, пламенное красноречие, с другой — живительное действие вина не сделали почерк этого джентльмена до такой степени неразборчивым, что рукопись его в этом месте оказалась почти совершенно неудобной для ученого употребления. Мы едва могли разобрать в ней имена красноречивых ораторов и весьма немного слов из песни, пропетой мистером Джинглем. Попадаются здесь выражения вроде следующих: «Изломанные кости… пощечина… бутылка… подзатыльник… забубенный»; но из всего этого нам, при всем желании, никак не удалось составить живописной картины, достойной внимания наших благосклонных читателей.

Возвращаясь теперь к раненому мистеру Топману, мы считаем своей обязанностью прибавить только, что за несколько минут до полуночи в трактире «Голубого Льва» раздавалась умилительная мелодия прекрасной и страстной национальной песни, которая начинается таким образом: