Чтение онлайн

Выкупавшись, да постиравшись, да чистые рубахи, что заранее приготовлены были, надев - поехали дальше. На боярский двор, что на улице Кузьмодемьянской, на конце Неревском, Новгорода, Господина Великого. В храмах зазвонили к обедне. Сперва маленькие колокольцы ударили, Кузьмы и Демьяна церкви, что на Холопьей, прости Господи, улице выстроен. Тут же разом и в соседних церквях затрезвонили - у Дмитрия, у Якова, у Саввы... И гулко так, басовито - в Святой Софьи храме. Уж Софийский-то перезвон ни с чем не спутаешь! Да вон она, Софья-то - купола издалече видать, да и сам Софийский двор от Кузьмодемьянской - три раза плюнуть. Улица Кузьмодемьянская длинная, через весь Неревский конец тянется, к реке спускаясь - Великую пересекая. Сады яблоневые, цветущие - вдоль всей улицы, да и на дворе боярском. А запах! Этакой-то воздух пить можно! Ложками хлебать - киселя вместо.

Ну, в ворота боярские въехали - не до воздуха стало. Запарка пошла возы разгружать да в амбары припасы складывать. Тиун - управитель боярский Иван Григорьевич - мужичина въедливый, хоть и подслеповат маленько. Ни одна шкурка с мездрой мимо рук не пройдет, хорошо, мало таких. Но, что греха таить, попадалися. Ругался тиун, подзатыльники обозникам бил, а то и посохом. Ну, то не плети. Ништо, терпеть можно. Да и видно было, доволен тиун, а что ругался - так то так, для порядку больше. Как же тиуну не ругаться? Мужик-лапотник - он такой, враз хозяину недовольство сделает по лености своей да по глупости. Глаз да глаз нужен. Вот и смотрел тиун...

Покуда суд да дело - и полдень пролетел, не заметили. Вытер Федор пот, рядом с тиуном присел на мешок тихохонько. Хотел про парня поговорить нового... Глядь - ан нет его, парня-то! И когда сбежать умудрился, вроде все время тут, на глазах крутился. Помогал, советовал... И - нет его. Вот ведь жердина тощая! Ну, Бог с ним... Не украл ничего - и то ладно.

Плюнул Федор да с мешка поднялся - в дом пошел, вслед за тиуном. Грамоты писать: что привезли да откуда. Управиться бы до вечера - вечером-то на Ивановскую поспеть хотели - перевезти кое-что.

А парень-то, что к обозу в пути прибился, и вправду не взял ничего пустой ушел. По Кузьмодемьянской пройдя, оглянулся - нет, не шел за ним никто, не гнался, да и кому нужен-то - свернул на Великую, вот и Детинец виден, но туда не пошел парень, опасался чего-то и, недалеко от рва, через проезжие ворота Разважской башни вышел к Волхову. Велик Волхов, широк, бурунами белыми вспенен - не каждый переплывет, да и холодненько еще. Хотя купались ребятишки, брызгались. Постоял наш парниша на бережку, бородку светлую почесывая, не хотелось чрез мост идти - Софийский-то двор да Торг места людные, запросто можно знакомцев каких встретить. То, видно, не надобно было парню. Потому, посмотрев в сторону моста, сплюнул. Вот бы лодку какую... А вон, плывут, плывут рыбаки-то!

– Хэй-гей, рыбачки!

Нет, далековато, не докричишься. Рядом, на песке, пацаны, накупавшись, лежали - спины грели.

– Робяты, до лодок враз доплывете? Медяху дам.

В один миг сорвались мальчишки, в воду попрыгали.

– Скажите там, чтоб сюда гребли!

Нет - так и плывут рыбаки, как и плыли. Может, плохо объяснили мальчишки? А! Вот последняя лодочка. Кажись, поворачивает... Сюда!

– Благодарствую, ребятишки, вот вам пуло.

Ребята - в драку. Пуло делить медное. Аж песок по сторонам полетел да волосья клочьями. Ну, пес с ними, пускай дерутся. Жаль пула - последнее.

Брезгливо песок с лица вытерев, парень рыбаков дождался.

– Как улов? Да куда плывете? К Щитной? Возьмите попутно. Благодарствую, спаси вас Хранитель!

С рыбаками простившись, вылез парень на стороне Торговой, да чрез ворота проезжие - на Щитную улицу. Сады яблоневые прошел, усадьбы да кузни. На Большую Московскую дорогу вышел - задумался. Есть хотелось - аж кишки сводило. В корчму какую сходить? Да ведь сторонился парниша шума да многолюдства... А какая корчма на окраине - Явдохи на Загородской. Там и народу поменьше - с утра-то - да и народец все тертый, болтать да расспрашивать не станут. Правда, стражники могут зайти - ну да Бог с ними. Вот только - даст ли в долг-то Явдоха?

Видно, решил парень, что даст. Потому и повернул налево да зашагал, не оглядываясь. Быстро шел, от встречных лицо отворачивал - таился. Впрочем, всем не до него было - на Торг спешили, а кто - уже и с Торга, с прибытком. Пересмеивались. Пара всадников пронеслась, свернула к Явдохе. Один оглянулся на повороте. Увидев парня, присмотрелся... нахмурился. Бороденкой тряхнув козлиной, крикнул что-то напарнику, сам же, от корчмы поворотив, вихрем чрез дорогу пронесся, к садам яблоневым. Там и запрятался, ожидая. Парня глазами злобными проводив, выбрался, хлестнул коня - в миг един до Федоровского ручья добрался, заворотил в усадьбу:

– Батюшка боярин, шпыня худого на Загородской видал. Имать ли?

Выехав из ворот, медными полосами обитых, помчались вдоль по Московской дороге всадники, числом трое, да с ними возок крытый. А солнышко светило весело, припекало! Березки росли вокруг Святой Софьи храма белокаменного. Славные такие, белоствольные, а листва - нежная-нежная, ровно шелк али щеки девичьи. Трава вокруг зеленела ярко - не трава, перина пуха лебяжьего! Ногой ступить жалко - прилечь бы, голову преклонив вон туда, к одуванчикам, да вздремнуть до вечера. А и не дремать, просто так поваляться, в небо глаза уставя. Высокое небо, летнее, цветом - синее-синее, кто море видал - скажет, что - ровно море, ну, а кто не видал - с колокольчиком-цветком сравнивали, да еще с очами русалочьими, хоть и грех это - русалок поминать да прочую нечисть, рядом с храмом-то Божьим.

За березками, у коновязи, смирно - тоже, видно, лень было шевелиться стояли лошади. Белые, во-роные, гнедые. Средь них и конек неприметный, масти каурой. В торбе овес жевал, ушами прядал. Олега Иваныча конек, человека житьего.

После обедни повалил народ из храма. Бояре, купцы, софийские... Черные клобуки, рясы, плащи нарядные, летние - красные, желтые, лазоревые - всякое платье смешалось, шутки слышны были, да такие иногда, что хоть уши на заборе развешивай - не больно-то боялись Господа люди вольные новгородцы. Лишь инок какой, услышав, головой качнет осуждающе... а то и про себя посмеется, кто его знает. Май, июнь скоро...

Во владычных покоях лестница - чисто, с песком, выскоблена. Ступеньки высокие, в сенях прохлада. Поднялся Олег Иваныч в сени, в полутьме нащупал дверь знакомую.

Не сразу и нашел Феофила-владыку - тот у киота стоял, молился. Услышав шаги, обернулся - узнал.
– Ну, здрав буди, Олег, свет Иваныч. Ждал, что придешь. И что вернулся недавно, слышал.

Олег Иваныч поклонился молчком, руку приложив к сердцу. По знаку владыки на скамейку уселся, чуть к столу подвинув. Сдал, сдал владыко Софийский! Высох весь, вроде даже и ростом стал меньше. Видно - не сладок власти великой хлебушек! Однако глаза по-прежнему смотрели пронзительно... Взглянул - ровно дыру выжег. Велел:

– Докладывай!

Про все рассказал Олег Иваныч. Конечно, что дела касалось. О серебряных деньгах фальшивых. Про то, что поведал ему Кривой Спиридон, покойный.

– Куневический погост, говоришь, - выслушав, задумался владыко. Знакомое место. То в Обонежье Нагорном, там, где Олекса сгинул. Так, ты говоришь, это Ставр его?

– Мыслю так, - кивнул Олег Иваныч.
– Само собой, не сам. Людишками.

– То ясно, что людишками. Зачем вот?

Встав с лавки, Феофил подошел к распахнутому окну, вдохнул пахнущий цветущим шиповником воздух. Где-то в кустах заливисто пел соловей.