Чтение онлайн

Есть, конечно, острова, на которых хорошо с ресурсами. В сибирской тайге тоже есть места, которые очень хороши для организации такой базы, но ресурсы там откуда брать? Если заранее об этом подумать, можно хорошо развернуться. Потенциальных ресурсов там есть достаточно много, просто не хватает людей и производственных структур. В этом случае придется уже организовать более широкие производственные процессы, поставляющие те ресурсы, из которых формируется боевая система. Вообще говоря, эти проблемы решаемы во всех местах, и на севере, и на юге, и в глубине континента, и на островах. Даже можно пытаться и города защищать. Возможны разные расклады. Подробности мы будем пытаться анализировать на наших стратегических играх.

Для каждой такой базы очень важны вопросы снабжения. А оно будет идти воздухом. Всё происходит в воздухе. Сегодня мы уже ушли от классического геополитического расклада на талласократию и теллурократию, когда противостояли те, кто ориентируется на морские военные торговые технологии и те, кто ориентируется на сухопутные производственные и военные технологии. Теория адмирала Мэхена и Мэккиндера постулировала, что теллурократия держит Хартленд а талассократия держит острова, базируется на островах. Между ними есть некий Римлэнд за который они воюют, то есть прибрежная зона от моря в глубину, доступную для операций морской силы. Вся история с точки зрения геополитики это конкуренция этих двух сил.

Теперь на место этих двух сил становится новая тотальная сила, которая будет контролировать ход истории – АЭРОКРАТИЯ. Она и станет господствующей силой постиндустриальной эпохи.

Мы сейчас переходим к фазе ре–индустриализации, пиар уходит в инфраструктуру. Сейчас мне придется посмотреть на вещи более широко, и вследствие этого сказать вещь крайней парадоксальную. До сих пор все так называемые социологи утверждали, что мы входим в информационное общество, и господствующим классом этого общества будут те, кто управляет информационными потоками, ведут информационные войны. Нам рассказывали, что нетократия, корпоратократия, постиндустриальные производители будут заниматься информационными войнами и информационным производством.

К сожалению, это – всего лишь некритическое пролонгирование современных тенденций. Информация стала базовым ресурсом не в XXI веке, а в XX. В конце 70–х годов прошлого века информационное общество дошло до стадии кибернетической цивилизации.

Этот переходный процесс уже сейчас закончился. До сих пор активно шли информационные войны. У кого была лучше информационная технология, пиарная технология, технология логистического управления, организационная технология, в общем, все эти информационные технологии, тот и выигрывал все эти неявные сражения. Всё происходило под ковром. Мы видели только верхушку айсберга. Мы видели эпоху информационных войн.

Нельзя сказать, что СССР стал жертвой информационной войны, он–то как раз стал жертвой процессов внутренних, а не внешних. А вот Югославию погромили красиво и у всех на глазах при помощи информационных войн. Каддафи и прочие герои проиграли именно информационные войны.

Сейчас уровень владения информационными технологиями везде выравнивается. Поэтому преимущество в этой информационной технологии исчезает. Информационные технологии уходят в инфраструктуру. В ближайшее 12–летие основные деньги будут делаться не на информационных технологиях, и основные военные успехи будут тоже не в сфере информационных войн. Социологи за будущее выдают прошлое, а точнее — настоящее, которое с непередаваемой быстротой становится прошлым.

В реальности мы живем не в информационной цивилизации, мы входим в постинформационную фазу. На каких процессах, на каких ценностях, на каких ресурсах будет выстраиваться новая цивилизация? На каких технологиях будут делаться деньги, на каких технологиях будет строиться война, на каких технологиях и ресурсах будет строиться власть? Это — ключевой вопрос современной социологии и политологи. Но академическая наука способна лишь до блевоты пережевывать объедки практиков полувековой давности.

Мы входим в эпоху кибер–войны. Основной вопрос — что же такое кибер–операция, гражданская или военная?

Вопрос этот возник не сегодня. На уровне фундаментальной науки он обсасывался давно. Кибернетика, не как наука, а как мем массовой культуры (если иметь в виду что сам термин стал популярен с появлением известной книжки Н. Винера) возникла в недрах военного ведомства. Книжка Винера обобщала его опыт работы на Пентагон во время Второй Мировой и после, то есть 70 лет назад. Этот 70–летний давности опыт Винер и обобщил книжкой «Кибернетика». По большинству своих представлений о реальности она уже давно устарела, потому что это была не столько теоретическая книжка, сколько манифест массовой культуры. Точнее даже не массовой, а просто культуры, ибо книжка сия — скорее культурный объект, чем научный.

Книга Винера задала определенную идеологию, определенный образ мыслей. Все 60–е годы прошли под лозунгом развития кибернетики. Никто тогда особо не понимал тему, обсасывали управление, процессы, как что–то оптимизировать. В американском военном ведомстве все понимали, что это важно, что надо внедрять управленческую технику. Возникла фирма IBM — филиал военного ведомства — которая 70 лет занимается пристройкой на гражданке результатов военных исследований, как позже и филиал IBM, фирма Microsoft, филиал АНБ фирма Google или филиал ФБР Facebook.

Понимание технической стороны дела было абсолютное. Но не было ясного понимания, к чему приведет внедрение всего этого счастья, к чему приведет вызванная этим перестройка общества. Но в 70–е годы прошлого века в России возникла концепция современного процесса управления, и соответственно современной войны. Она была основана на двух вещах.

С одной стороны, есть машины, в перспективе — роботы, которые решают все эти вопросы. Роботов тогда еще не было, поскольку не была создана эффективная элементная база. Но уже на той элементной базе создавались машины и вставал вопрос — как же они будут управлять ситуацией? Вся эта дурацкая концепция АСУ в стиле Побиска, строилась в расчёте на то, чтобы взять весь тот бардак, который есть в сфере управления, и все разом переведет на язык программирования, в результате получится АСУ.

В реальности же внедрение автоматизированного управления, я уже не говорю про автоматическое, требовало изменить характер бизнес–процессов, или, как тогда говорили, производственных процессов. Фундаментально менялось положение человека в управлении. Человек не способен сопровождать и обеспечивать процесс принятия решений в реальном времени. Становилось ясно, что меняется характер процесса управления, и характер процесса планирования, перехода к действию.

Эти вопросы поставил перед собой и активно исследовал профессор В.И.Варшавский. Я рекомендую для прочтения популярную книжку В.И.Варшавского и Д.А.Поспелова «Оркестр играет без дирижёра», отражающую их взгляды на вещи 70–х годов прошлого века. Авторы описывают ситуации и подходы, в рамках которых автоматика самоорганизуется.

В центре исследований В.И.Варшавского находился процесс самоорганизации автоматики. Рядом с ним во весь рост вставал главный вопрос – где тут место человека? Во что превращается управленческий цикл, точнее сам бизнес–процесс, военный процесс, производственный процесс? Во что превращается процесс в мире, где автоматика нашла свое место?

Варшавский тогда никак не мог это всё вписать в те государственные программы, которые были в СССР. Маразма в СССР хватало. Глушкову нужно было внедрять американскую технику под АСУ, которые просто отражали советский бардак, который уже был, и не пытались ничего перестроить. В гражданский сектор было не вписаться, в Госплане к тому времени господствовал маразм в чистом виде. Косыгин уже был при смерти, и ни о каких нововведениях не мечтал. Варшавскому стало ясно, что если он и может где–то это внедрить, то только в военном ведомстве, и он стал разрабатывать концепцию современной войны. Дальше я расскажу, что из этого получилось.