Чтение онлайн

– И последнее: заранее расставьте стулья. Я хочу сидеть рядом с Франком напротив Симановски. Адвоката устройте позади него и чуть в стороне, а в глубине – сотрудника, который будет протоколировать. Вы напечатали то, что я просил?

Она кивнула, замкнувшись, как устрица, и протянула ему довольно толстую папку.

Сеньон уединился в углу и стал изучать протоколы Симановски по делам об изнасиловании и убийстве дочери. Он хотел прочувствовать материал. Как этот тип отвечал? Раскрывался или замыкался в себе? Манера говорить. Словарный запас. Уверенность в себе. Все, чтобы подготовиться к встрече. Предугадать ответы, придумать, как их обойти.

Через час на телефоне прозвонил будильник. Он не успел дочитать, но первый вывод сделал: Симановски со временем становится все менее разговорчивым, открывается в начале допроса, а в конце разрывает контакт.

Сеньон встретил Франка в коридоре. Они распределили роли между собой. Каждый знал, что делать. Они взяли кофе, и их подвели к блеклой красной двери. Сеньон вздохнул напоследок и надел маску невозмутимости.

Узкая комната оказалась обустроена именно так, как он просил. Антони Симановски сидел, навалившись на стол. Когда появились следователи, он выпрямился. Те заняли большую часть пространства напротив него. Двое крепких парней. Два альфа-самца. Такие же, как он сам.

Стенографист был в форме, что сразу раздосадовало Сеньона: следовало предупредить, что не должно быть внешних проявлений власти. К счастью, он сидел за спиной подозреваемого, а тот по ходу допроса о нем забудет.

Адвокат, небритый мужчина лет тридцати, сидел, как было предусмотрено, сбоку и чуть позади своего клиента с блокнотом на коленях. Его бегающий взгляд и покатые плечи сразу успокоили Сеньона. Он не создаст им проблем. Этот не из тех, кто хочет самоутвердиться любой ценой или превратить допрос в трибуну для защиты клиента. Скорее всего, он будет молча слушать, а советы клиенту даст только в случае необходимости. Адвокат – не тот параметр, который поддается контролю, он способен опрокинуть всю их стратегию. Но Сеньон почувствовал, что этот будет играть на их стороне. Возможно, он даже велел клиенту ничего не говорить, и это было бы идеально. Никто не указывает Симановски, что делать. И уж точно не адвокат, который его обслуживает. А если тот и решит приказать, убийца с удовольствием поступит наоборот.

Сеньон поставил перед Симановски дымящийся стаканчик.

– Кофе без сахара, – объявил он. – Если хотите чего-нибудь другого, скажите.

Задержанный – квадратное лицо, короткие седые волосы, изможденный вид, губ почти не видно – посмотрел Сеньону прямо в глаза. Тот обратил внимание на размер его рук и поразился, когда стаканчик исчез в ладонях, но виду не подал. Широкие плечи. Телосложение дровосека.

Симановски дышал через нос с легким присвистом. Глаза ничего не выражали. В них отражался лишь потолочный светильник, и эти яркие вертикальные полоски делали зрачки похожими на кошачьи.

– Нечего тянуть, – холодно бросил он, – чем быстрее вы зададите свои вопросы, тем скорее я вернусь в камеру и лягу.

Сеньон начал с того, что всех представил, попросил задержанного назваться и сообщить все, что хотелось бы зафиксировать в протоколе.

Симановски находился под стражей со вчерашнего дня, успел понервничать и даже устать. Сеньон рисковал потерять его внимание, поэтому перешел прямо к делу. Не было смысла притворяться.

– Знаете, почему вы здесь?

Симановски покачал головой, поджав и без того тонкие губы.

– Шахта «Фулхайм», колодец «Гектор». Девушки.

Убийца поднял глаза на темнокожего великана.

При других обстоятельствах Сеньон много часов задавал бы открытые вопросы, чтобы разговорить его, завоевать доверие, понять, не получится ли поймать на противоречиях в показаниях. Но усталость Симановски побудила его к разговору напрямик. У него мало времени – скоро арестованный замкнется в себе и откажется отвечать. Первое впечатление было ключевым.

– Кресты, нарисованные кровью животных на стенах колодца, – продолжил Сеньон. – Такого я никогда не видел.

Он открыл папку с репродукцией рисунка из пещеры Ласко.

– Надо же было додуматься до птичьих голов! Пусть говорят что угодно – вы талант в своем деле.

Симановски даже не моргнул. Сеньон не ждал ничего другого. Оставив задержанного в кабинете со всеми документами, он дал ему время осознать, что им многое известно. Или даже все. Он избавил себя от бесконечной игры в туманные вопросы и ответы, во время которой Симановски пытался бы выяснить, что конкретно есть у жандармов. Теперь он знал.

Сеньон должен был открыть ему дверь, незаметно навести на мысль, где он сможет вернуть себе контроль. Для этого нужны только утверждения. Больше никаких вопросов. На первый Симановски не ответил, теперь пусть терпит. Чувствует себя ненужным. Легавый присваивает его историю, отстраняет его. Делает беспомощным. Давит своим рассказом.

– Насчет птиц вы, наверное, придумали в детстве, в Жиструа. Когда увидели, что делал отец в галерее. Я туда спускался. Поразительно. Уж и не знаю, как такое повлияло бы на меня в детстве. В вашем случае обострилось воображение.

Сеньон взял ручку и начертил на обороте открытой папки символ. Горизонтальную восьмерку.

– Теперь про выбор галереи. Ваш отец был интеллектуалом. Все должно было иметь смысл. Наверное, он был требовательным. Даже суровым. Ну, мы поняли друг друга. Он передал вам не только умение, которое вы показали в колодце «Гектор». Он передал увлечение смертью.

Теперь Сеньон нацарапал глаз, и то ли из-за его графического кретинизма, то ли под влиянием ситуации рисунок вышел мрачным, даже пугающим. Здорово получилось, порадовался он.

– Я слышал, что в момент смерти в глазах застывает душа. Жаль, я не нашел у вас дома коробку с украденными роговицами. Наш судмедэксперт считает, что они плохо сохранились и вам пришлось их выбросить. Обидно, наверное…

Сеньон постучал указательным пальцем по папке.

– Вы переехали и два года работали на шахте «Фулхайм», переосмыслили свой план, подумали о подходящем месте. Ваш отец умер в 1975-м. Представляю, какой это был удар – лишиться наставника. И палача тоже, не будем себя обманывать. Мы оба знаем, что папаша Робер был далеко не ангел. Я говорю не о том, что он сделал с жертвами в «Лекувре», а о вас, Антони.

Ноль реакции. Симановски оставался невозмутим. Но слушал внимательно, заметил Сеньон. Он уже спрашивал себя, куда заведет разговор. Чувствует ли Антони раздражение, разочарование, что не возразил по некоторым пунктам?

Но он не отрицает все скопом. Это первый прорыв. Объем улик не оставляет ему лазеек. Сделка невозможна, изображать невинность глупо до нелепости.

– И вот тут мы с коллегами разошлись. Они полагают, что все четыре года между смертью отца и первым преступлением вы боролись с его влиянием. Но не вышло. Вы убили, потому что он воспитал вас именно для этого. И влияет на вас по сей день. Я с этим не согласен. Совершенно не согласен. Я думаю, эти четыре года позволили вам раскрепоститься. Иначе вы убили бы сразу после его смерти. Эти четыре года – ваше становление. Первая убитая девушка, Мишель Осгар, – ваше заявление о себе. Ваш крик о том, что вы существуете. Да, вы убиваете, но не так, как Робер, без его непосредственного влияния. Все принадлежит вам. Это доказывают кресты на стенах, птичьи головы. Я прав?