- выдыхает он, с неимоверным усилием шевеля губами.- Понял теперь, что шутки с демонами до добра не доводят, мальчик?– шепчу я и кладу голову ему на плечо. Горло человека подергивается. Сейчас я получу то, чего мне хотелось весь день, весь этот утомительный, тяжкий день, пока я выползало из холодного, сухого, скудного мира моего в этот плодородный, теплый, сочный мир живого.Тут моя собственная рука хватает меня за глотку и отшвыривает назад. Отшвыривает с такой силой, что я сваливаюсь с Дубины. Тот довольно быстро приходит в себя. Но не убегает и даже с пола не встает. А бросает в меня что-то маленькое, когтистое, невероятно мощное. Теперь уже парализована я.- Хозяйка, что мне делать с твоим суккубом?– спрашивает Дубина, приподнявшись на локте. Ноги у него, похоже, не действуют.- Зачем ты его вызывал, кретин?– хриплю я из глубины жадного, похотливого, иссушенного жаждой существа, которое бьется, пытаясь хоть пальцами ноги дотянуться до беспомощных конечностей Геркулеса.- Мне сказали, оно ответит, если спросить... про разное, - мнется мой незадачливый напарник.- Про что тебе может ответить суккуб? Как людей валять и насмерть трахать?- Про тебя!- Что про меня?- Про твою женскую сторону!- Какую?– от изумления я аж суккуба перебарываю, поднимаю голову и обалдело таращусь на Дубину.– Ты хоть понял, че сказал-то?Когтистая дрянь, намертво прикипевшая к моей груди - к совершенно нетипичной для меня груди, гладкой и шелковистой - похоже, прожигает в моем теле дыру. Аккурат напротив сердца. Боль такая, что я бормочу сквозь зубы все известные мне ругательства пополам с молитвами. Не хватает ни тех, ни других. Но уже видны мои родные шрамы, они проступают сквозь кожу, как детали картинки при увеличении, они наливаются мертвенной белизной и свежей розоватостью, они рисуют по мне историю моей жизни, они выдают мою слабость и мою силу - умирать и воскресать столько раз, сколько понадобится... Как же, оказывается, я люблю мои шрамы!Вернувшись в себя, я вдыхаю столько воздуха, сколько легкие вместят, поднимаю с пола свалившийся с меня гри-гри [Талисман вуду или амулет для защиты владельца от зла или на счастье - прим. авт.] и бросаю его Дубине. Дубина ловит амулет и прижимает к сердцу. Втягивает воздух сквозь сжатые губы и медленно сгибает ноги в коленях. Исцелился. Молодец. Я присаживаюсь рядом на корточки и пальцем оттягиваю Геркулесу веко. Он в норме.- Вы меня что, опоили?– интересуюсь я.- Н-н... Кто?– тормозит Дубина.- Ты и твой распрекрасный колдун вуду, - язвлю я. И со значением поднимаю бровь.- Мы не опаивали, - безнадежно вздыхает этот обалдуй.– Ты как увидела его, сразу рванулась, я тебя по голове...- Понятно. Хорош у меня защитничек. А потом?- Он пошел за жертвой. Принес. Убил. Сказал что-то - кровь забила фонтаном. И ты вошла и встала под кровь.Вот теперь я открыла дверцу в мозгу. Существо, покрытое таким количеством сала, что уже, подобно своим гостям из преисподней, утратило пол, режет зверюшку за зверюшкой в промозглом подвале. Их трупики, осклизлые от крови, смятыми плюшевыми игрушками падают вниз, исчезая из моего поля зрения. Я вижу только складчатые колени жреца, когда распахивается кокетливый атласный халат... Скоро гора тел поднимется выше его колен и придет тот, кого он зовет.- Тебе мало было Безумной Карги. Ты нашел Старого Хрена. Какой трудолюбивый мальчик!– Я умиленно всплескиваю руками.– Ну да, ты же всегда слушаешься старших. Она тебе в уши напела и ты побежал исполнять. Чем она тебя соблазнила, ну чем? Явлением суккуба на грешную землю через грешную меня?- Я подумал, ты стала демоном, потому что тебе одиноко.– Дубина смотрел в сторону с таким лицом, точно это я во всем виновата.- А став суккубом, я никогда больше не почувствую одиночества. И заведу себе много новых питательных друзей. Старых-то я первыми пожру.Конечно, стоило бы подпускать в голос поменьше яду. Парень хотел как лучше. Парни всегда хотят любви. Иной раз даже не для себя. Для небезопасных существ вроде меня.Дубина смотрит на меня укоряюще. Это не детская мольба: почто животину мучаешь?– но и не своеобычные уверенность и спокойствие. Что ж, мне придется удовольствоваться этим.- Значит, Карга наворожила и отправила тебя к нему, к этому падальщику, - я тычу пальцем в пол, в сторону подвала, наполненного трупами зверей... и не только зверей.– Такой у них уговор был. Ты пришел и попросил. Что он тебе ответил?- Что он все исправит. Что ты перестанешь все крушить. Что смерть перестанет тебя искать. Что мы поймем, зачем все!Не хватает только слова «сэр» в конце изложения. Четко объяснено. Как на смотру.- Потом?- Я обещал предоставить любые материалы, необходимые для обряда.- Припер сюда целый зоопарк. Ясно. Люди понадобились?- Нет!- Вольно!Значит, главная задача Старого Хрена - обратить меня в суккуба. Ему в его Горе суккуба не хватает. Зачем? Улучшать условия службы в армии? И заодно сокращать численность самой армии? Воспоминание о сущности суккуба красуется в мозгу, словно приторное, вожделенное лакомство. Сколько удовольствия - только отпусти поводок - сколько же удовольствия, сколько пищи...Люди мечтают, чтобы их нашли и употребили. В пищу. Чтобы пожирали, чавкая от удовольствия, чтобы находили желанными и восхитительными. Чтобы не воротили нос при виде них, чтобы не отодвигали брезгливо в сторонку. Чтобы их жизнь не сгнила в помойном баке просроченным товаром.Люди прячутся за болтовней о небывалом сексе, о сверхъестественном разврате, об адских наслаждениях... А сами всего-навсего еда, которая мечтает быть съеденной. Суккуб - мертвая женщина, инкуб - мертвый мужчина, они хотят секса с живыми, они ищут себе пару, бла-бла-бла...Мертвое не нуждается в половой принадлежности. Мертвое не хочет секса. Мертвое мертво. И мечтает хоть на секунду вернуть себе живость ощущений. То, что живые принимают за секс, за совращение, за страсть, за любовь - попросту еда, еда, еда! Только она действительно насыщает нашу тоску по времени, когда мы тоже были живыми! Аха-а-аххх...За оконным стеклом ударила молния, вырос огненный цветок в полнеба и погас. Ночь вернулась. А в стекле поверх моей татуированной кривоносой физиономии нарисовалась прозрачная как лед, как лед тоскливая и мертвая как лед морда демона...Значит, еще и это живет теперь в глубине меня.
Глава 16. Луна, факел и что-то будет
Сковырнувшись с жердочки верхнего мира, я впечатываюсь в палубу непотопляемой галоши Морехода. Хорошо хоть не лицом. И хорошо, что не в корму. Потому что корма покрыта... рыбой. И даже не столько рыбой, сколько отвратительными существами утробно-розового цвета и червеобразного вида, безглазыми, слюнявыми и верткими. Худые жадноротые чайки - и те шарахаются от черверыбок, которые, оказавшись с пойманной рыбой в одной заднице, не отвлекаются от излюбленного занятия - и лезут, лезут к бьющимся о настил рыбьим тушкам, ввинчиваются им в рот и в жабры, пенясь оптоволоконными кабелями слизи, и душат свои жертвы, и жрут их изнутри и снаружи.
Миксины. Охотники на обреченных. На пойманных в сеть и на крючок, на больных и мертвых. Мастерицы ускользать от хищников, завязывая тело в узел и превращая воду в сопли.
– Твоя добыча?– брезгливо интересуюсь я, вышвыривая за борт розовую пакость вместе с ее защитными механизмами.– Ты что тут, на глубине тралить вздумал?
– Не нравится глубинная фауна?– посмеивается Мореход.– А как же разнообразие всего сущего и «каждому свое»?
Освободив место от разнообразного сущего, хмуро усаживаюсь на банку и начинаю шарить по карманам в поисках сигарет.
– Я, конечно, понимаю: в природе не существует облико морале и деления на красивое и некрасивое. В природе существует только деление на съедобное и несъедобное. Но какого черта ты натащил сюда всякой дряни? Из просветительских побуждений?
– Так ведь это ты мечтала в бездну заглянуть, не я!– переводит стрелки Мореход.– А миксины - бездна в действии. Чем глубже, тем миксинам привольнее. На большой глубине вообще ничего нет, одна вечная тьма, холод и эти милые зверюшки, жрущие разлагающихся китов и дохлых дайверов.
– Врешь.– Проведя с Мореходом немало времени, я заметила, что у него два метода слива информации: лживый и тенденциозный.– Как всегда, врешь. На глубине не только падальщики, паразиты и тьма. Есть свет, который тамошние обитатели рождают, а потом им же разговаривают, охотятся, любят и убивают. Биолюминесценция. Самый древний сотворенный свет. Так же и с подсознанием. Есть тьма, холод, небрезгливое дерьмоедство, но и свет тоже есть.
– Который для природы то же, что и миксиновые слюни, - возможность съесть, не будучи съеденным, - парирует он.
– Как говорится, вся природа - это бесконечное склонение глаголов «съесть» и «быть съеденным»!– огрызаюсь я.– Нашел, чем удивить. Так что если ты пытаешься напугать меня кошмарами из нижнего мира...
– Нет. Не пытаюсь.– Мореход протягивает мне свою зажигалку.
Руки у меня все еще дрожат и прикурить никак не удается. Волны хлещут в борт, шипят и пенятся, как молодое пиво. Ветер срывает огонек с зажигалки, а турбонаддув включать я еще не научилась. С чувством «кругом одни предатели!» рвусь в бой. С незажженной сигаретой в зубах.