Чтение онлайн

Простое решение - купить И бутылку, И помаду, И тушь - приходит в голову Гере, спасителю нашему и вообще гению. Майя растроганно целует сына между ухом и шеей - куда дотянется - и начинает предвкушать часы брожения в сказочном лесу, между сверкающих полок и стеллажей.

До меня доносится смешное носовое посвистывание. Герка тоже спит. Основательно спит, про запас. На чужбине не до сна будет. На чужбине нас удушающе крепко обнимет Рождество, семейный праздник.

При мысли о грядущей суете я понимаю, что тоже хочу спать. В самолете так хорошо спится...

* * *

Я стою и любуюсь на гигантскую паутину, распростертую прямо перед моим лицом - направо и налево, вверх и вниз, в бесконечность. И похожа эта паутина на целую вселенную, сплетенную из прочных серебристых струн, спутанных, словно законы мироздания, и усеянных мириадами прозрачных капель. Паутина колышется под ветром и как бы слегка позванивает. Капли на ней гигантские - и внутри каждой что-то есть. Что-то большое и стиснутое в капле, точно во льду... или в хрустале... В замкнутом пространстве, в общем. Я пытаюсь понять, на что же она похожа, эта паутина? Хотя на что может быть похожа паутина? На паутину. И еще много на что.А больше всего она похожа на древо. Генеалогическое. На чудовищно разросшееся генеалогическое древо. И капли на паутине красуются, будто все предки и все потомки - живые и мертвые, законные и внебрачные, прямые и побочные, прославленные, опозоренные и незаметные.Я пытаюсь представить себе эпически-мрачную фигуру в черном плаще, с косой или хотя бы с садовыми ножницами, время от времени безжалостно укорачивающую ветви... Пытаюсь, но у меня не очень-то получается. Мне кто-то мешает думать и чувствовать эпически, как и положено монстрам.Это все магия подсознания, словом и жестом превращающая чудовищ в мелкую суетливую живность.На задворках моего восприятия звучит ледяное хихиканье, скрипучий голос твердит там дразнилку, слов которой я не разбираю, но точно знаю: именно она когда-то приводила в неистовство меня малолетнюю. И сейчас еще приводит. Потому что никуда малолетняя я не делась и по-прежнему ведется на всякие убогие глупости, обижавшие ее - меня - в песочнице.Я так разозлена, что совершенно беспомощна. Даже понимая, что меня обращают во что-то смешное и слабосильное, я не могу ничего поделать - только разозлиться еще пуще.Словом, стою это я, готовая взорваться от могучей детской ненависти и никак не могу понять: КТО смеет насмехаться надо мною ТЕПЕРЬ?Теперь, когда я уже не я. Я - чудовище, которым всегда хотела быть. С тех самых пор, как поняла: чтобы не слышать дразнилок, надо уничтожить всех, кто дразнится. Физически уничтожить. Порвать на флажочки и прикопать совочком.Да, с возрастом я осознала ошибочность столь радикального подхода. Я научилась делать вид, что мне по фигу дразнилки дразнящих и шуточки шуткующих. Я научилась давать холодный отпор и брезгливый отлуп. Я научилась посылать в таком тоне, что даже Гаагский суд не признал бы его непозволительным. Я научилась наносить раны, которые саднят годы спустя. И все равно мне этого мало. Я хочу убить их всех. Мне не нужны ни их извинения, ни их комплименты, ни их подхалимаж... Я хочу, чтобы они перестали БЫТЬ.Правда, если меня спросить: а кто это «они»?
– я и не отвечу. Потому что не знаю. Ни имен, ни адресов, ни лиц, ничего не помню. А зачем? Главное - не эти случайно подвернувшиеся шалуны и шалуньи. Главное - это оно, хтонический[23] монстр, произраставший внутри меня, дитятко-вампир, жрущий маменьку изнутри утробы.Сегодня это нечто проросло меня насквозь и заняло мое место в мире снов. Эх, мне бы зеркало... Рассмотреть великолепно-ужасную тварь, проросшую из меня.Но я вижу себя ниже груди - весьма человеческой. У меня могучее, антрацитовое змеиное тулово и хвост, уложенный элегантными кольцами - не меньше дюжины. Руки у меня, впрочем, тоже есть. А на них - пальцы с агатовыми когтями выдающейся длины.Сейчас я злюсь - и мышцы хвоста слегка подергиваются, точно проверяют себя на убойность и скорость броска, буде таковой понадобится.А еще у меня имеется мощная, гнущаяся во всех направлениях шея, укрепленная кожистым воротником, который, когда я нападаю, распускается, словно плотоядный цветок. И пока это воротниковое великолепие отвлекает противника, челюсть на моем вроде бы человеческом - и даже несильно изменившемся - лице отваливается даже не на девяносто, а на все сто восемьдесят градусов и из-за верхней десны выстреливает парочка тонких, узких, адски ядовитых зубиков.Все понятно. Я - ламия. Злобная, бессердечная, неукротимая женщинозмея. Теперь, если я не сломаю жертву пополам одним ударом хвоста и не порежу ногтями в фетуччини, я его укушу ядовитыми зубами, или продырявлю ядовитой оторочкой воротника, или просто проглочу живьем. Пусть заживо растворится в моем желудочном соке. Тоже смерть не из приятных.Словом, я - сказочная машина для убийства. Которая во всем своем хтоническом великолепии, покачиваясь на хвосте, стоит перед Паутиной Всех Смертей Мира. Я раздражена и я в замешательстве.Я смотрю на инкубатор смертей всего живого.Единой Смерти Вообще, Приходящей Ко Всем, не существует. Не существует фигуры в черном плаще, эпически-величавой и декадентски-стильной. Смерть у каждого своя. Выросшая там, внутри капли, любая смерть, как ребенок, похожа и непохожа на других детей. И может оказаться столь же непрезентабельной и неудачной, сколь и единокровное чадо. Прямо хоть расти ее втихомолку и никому не показывай. Засмеют.Смерть, напророченная мне в кислом яблоневом аду, как раз из таких - мучительная, грязная, незаслуженная. И отлично замаскированная под божью кару. Смерть из тех, что заставляет душу биться в истерическом крике: ПОЧЕМУ Я??? Пусть другие живут и умирают, считая себя слишком мелкой сошкой, чтоб получить ответ. Я не позволю использовать себя в качестве легко заменимой детали. Я стану чудовищем и приду пугать Смерть.Вот только проблема в том, что никакой Смерти нет. Есть куча каких-то мизерных терминаторов, вызревающих внутри своих хозяев, точно глисты. А против миллиардов глистов моя адская мощь выглядит... смешно. Оттого и ухохатывается невидимая дразнилка, делая меня все нелепее и нелепее в собственных глазах. И уже пофигу, зачем я здесь и какие судьбоносные задачи собираюсь решать. В душе одно желание: напиться крови насмешника, сделать так, чтобы он умолял о смерти...Растягивая змеиную пасть и расправляя драконий ворот, я разворачиваюсь вокруг собственной оси со сверхзвуковой скоростью. Из горла рвется угрожающее шипение и мертвецкий смрад. Сейчас я уничтожу все живое в радиусе километра, а после вернусь к своим великим делам. Нельзя совершать великие дела, когда над тобой насмехаются.И кого же я вижу за своей спиной с занесенным мечом? Естественно, Дубину. А рядом выпевает оскорбительный мотивчик... его бессменная напарница. То есть я сама.- Что ты творишшшь? Что ты творишшшшшшь?
– надрываюсь я-монстр.
– Зачем ты мне мешаешшшь?
– А чтобы ты не выглядела дурой! В очередной раз, - чеканит Старый Викинг, небрежно отодвигая Геркулеса с его бесполезной железякой.
– Я тебя всю жизнь предупреждаю: куда ты прешься со всем этим боеприпасом, дура? Опять засмеют! Сама себя ведь жрать будешь! Ты, бесполезная тварь!
– Ссегодня я зассставлю Сссмерть отссступить!
– свищу я.
– Она зассстаа-а-авит!
– хихикает Старый Викинг.
– Всссе кругом засссрет и зассста-а-авит! Уй, как ссстрашшшно!
– Заткнисссь!
– я пытаюсь разговаривать нормально, но все эти «шшш» и «ссс» только длиннее становятся.
– А если нет, то что? Сожрешшшь? В лучших традициях сссамоедссства?
– усмехается Старый Викинг.
– Вот-вот. Что и требовалось доказать. Иди-ка ты обратно в мой личный ад и сиди там тихо! Здесь мозги нужны, а у тебя их нет, тупая ты горгона!
– И шшшто ты сссделаешшшь тут сссвоими мозгами?
– скептически спрашиваю я.
– Подумаю. И как всегда, пойму все, что мне надо понять. Уходи. Тут не твоя территория.
– А чья-а-а-а?..
– от изумления у меня челюсть выворачивается.
– Моя, чья ж еще. Моя и моей смерти...
– устало отвечает Старый Викинг и как-то безрадостно усаживается наземь.
– Думаешь, она кошмариков вроде тебя не видала? Да все вы, уроды, ее порождение. Она вас пачками в людские умы извергает. И установку на саморазрушение дает. Если тебя с поводка спустить, ты от меня кучку дерьма оставишь. Уйди, по-хорошему прошу.
– Да как ты справишшшься одна?
– недоумеваю я.
– Ты лучше себя об этом спроси. Спроси: что я делать собираюсь, Ермунганда[24] хренова?
– Я-а-а-а-а...
– вопрос застает меня врасплох. Я действительно не умею думать. Я умею только разрушать. Мне незачем думать. Я разрушаю все, что оказывается в пределах моего броска, удара, укуса.- Ты-ы-ы-ы-ы...
– без энтузиазма передразнивает Старый Викинг.
– Не знаешь? Вот не знаешь, а берешься. Всюду лезешь, всюду протыриваешься. Поперед мозгов встреваешь. А я потом расхлебывай. Шла бы ты себе... в преисподнюю. Там тебе самое место. Там все ваши тусуются, только тебя и не хватает - как девушки года. Иди, иди, не морочь голову умным людям. И тут мне становится стыдно. Так стыдно за всю эту непомерную, тупую и бесполезную ярость. За все случаи, когда вместо разумного плана на место военных действий припиралась я и наводила своеобычный животный шухер... Я чувствую, как этот стыд разрушает меня, размалывает, растворяет. Мне дурно. Меня тошнит.А потом я исчезаю...Зато Старый Викинг остается. Ошарашенная и оглушенная. Вот, значит, как выглядит золотой запас твоей жизненной энергии: мегатонна чистой ярости, не сдерживаемой никакими правилами и страхами. В том числе и страхом смерти.По большому счету, это к нему ты шла, это с ним пыталась договориться, это его хотела изгнать. А диагноз, поставленный доктором-весельчаком...Какой рак, какой позвоночник? Где у героя фэнтези позвоночник - да и есть ли он вообще? Просто страхи набросились стаей и первым кровь тебе попортил лидер - страх смерти. Раньше ты рисковала собой, лезла на рожон, не пряталась за чужими спинами - так, словно не собиралась, а МОГЛА жить вечно. Потому что случайная смерть, смерть-не-наверняка не язвит душу так, как смерть предсказанная.Но вот тебе сказали: скоро. Жди. И ты перестала жить, ты начала ждать и бояться.Ну нет! Даже если все отведенное мне время я проведу берсерком с налитыми кровью глазами, грызущим край собственного щита от желания кого-нибудь убить - пусть будет так! Лишь бы не увязнуть в бесконечном вычитании дней из дней, часов из часов, минут из минут.Вот и получается, что двигаться нужно не к сроку, а к цели. Все очень просто.И незачем здесь торчать, незачем бродить среди паучьих сетей, которые качаются в сыром воздухе, словно колыбель, усыпляющая зародыш апокалипсиса.Исчезнув из опутанного смертью пространства, я без всякого перерыва возникаю в доме на Патриарших прудах. Нет, не надо припоминать нехорошую квартиру номер пятьдесят. Нехороших квартир там тьма, под самыми разными номерами. Даже сейчас, когда центр столицы - лакомый кусок и поле для бесконечных махинаций...И до сих пор встречаются характерные для старой Москвы Очень Страшные Помещения. Никаких тебе высоченных потолков и лепных карнизов, никаких арочных окон и резных балкончиков. Дешевые меблирашки для небогатых разночинцев - крохотные комнатки, дерьмовая вентиляция, окна-бойницы в полуметровой толще камня. Зимой - адский холод. Летом - адская жара. Домик-в-аду с квартирами для прижизненного наказания грешников. В таком вот месте я и очнулась. Словно после обморока. На узком холодном топчане у отсыревшей стены. Поеживаясь, села и прислушалась. В комнате царила полнейшая, невозможная для города темнота. Это и было страшнее всего - темнота, которую можно было набрать в ладонь, как воду.В городах не бывает темно. Даже если запереться в шкафу, вырубив во всем доме электричество, заткнуть уши и зажмурить глаза, все эти меры дадут лишь приблизительное представление о настоящей, плотной, наполненной темноте, за которой нужно ехать на природу. И ехать далеко. В пригороде ее не встретишь.Вокруг меня, собственно, уже не темнота, а тьма. Не просто отсутствие освещения, а скорее, присутствие чего-то, пожирающего любые капли света. Этим чем-то тьма настолько полна, что кажется материальной и хищной. Ее глупо не бояться. Даже если ты и в детстве не шарахался от темных углов и не спал с зажженным светом.Тьма уже сама по себе стресс для горожанина. Особенно такая тьма - не земная, а подгорная. Тьма, которая охотится на живое.Естественно, я не обрадовалась подобной «компании». Но и свет зажечь не пыталась. Мне отчего-то сразу стало ясно: не получится просто щелкнуть выключателем и вздохнуть спокойно. Свет надо было найти. Свет был там, где есть кто-то еще. И я пошла искать других.Вернее, другого. Я пошла искать Дубину. Я знала, что он опять попал в переплет. Нет. Мы оба попали.Где-то рядом раздавалось невыразимо гадкое, глумливое хихиканье и пение. Так поют и хихикают сумасшедшие, забывшие все слова на всех языках. Мычание, бормотание и нытье, периодически переходящие в тихий вой, потом снова в бормотание... Весь этот набор ужасающих звуков слышался буквально в двух шагах - и одновременно очень, очень далеко. Как минимум в конце коридора длиной в целый сердечный приступ.Вечность я брела, касаясь руками стены, на саундтрек из преисподней. Попутно надеясь, что проснусь окончательно, так никуда и не дойдя. Но я дошла.И в такой же комнате, как предыдущая, обнаружила их обоих. Дубину и Безумную Каргу.Я знаю, он называет меня Хитрая Дрянь. Я называю себя Старый Викинг. Тоже, если вдуматься, прозваньица неласковые. Хотя и с толикой самолюбования и уважения. А в этой, новой подруге, никакого самолюбования-уважения и в помине не было. Не существовало ругательного прозвища, которое описало бы ее гнусный облик и кошмарную суть. Пришлось ограничиться усеченным вариантом.Помните скульптуру Микеланджело «Пьета»? Откровенно говоря, на репродукции шедевр смотрится лучше. В жизни ему не хватает масштабности - маленькая женщина держит на коленях безжизненное тело маленького мужчины, совершенно потерявшись на фоне окружающей помпезности. И кажется, что у «Пьеты» какой-то бытовой вид. Бесхитростно-скромный. Среди ватиканской пышности ей не место.И точно так же Безумной Карге было не место ЗДЕСЬ. В нашем мире, где все же имеется какое-никакое добро. И разум. В подобном мире не место зрелищу, которое мне открылось. Этакой маниакально-злобной пародии на Микеланджело: ужасная старуха с выражением извращенной радости на елейно-подлой морде, держащая на коленях обвисшее тело убийцы. Убийцы и моего друга.Впервые за долгое время я подумала о нем. И поняла, что здесь не для спасения себя, а для спасения Дубины. Потому что не могу отдать его этому... существу. Не знаю, что Карге от Геркулеса надо, но я ей не позволю.Пока я соображала, каким оружием отбивать Дубину, Безумная Карга самозабвенно тянула свою тошнотворную песню. А может, заклинание. Я же не знаю, как звучат заклинания. Если так, то... я не хочу слышать ничего подобного. Никогда в своей жизни.Несмотря на бессмысленность речитатива, в голосе Безумной Карги отчетливо слышались издевательские нотки. Какие-то гнусные намеки, отвратительные подначки, мерзкие шуточки.Я не верю в абстрактное зло. Зло всегда конкретно. Оно направлено против ЭТОГО человека. Или ЭТОГО народа. Или ЭТОЙ цивилизации. Оно вонзается абордажными крючьями в живой человеческий мозг, выискивает слабые места - любовь, дружбу, надежду, уважение... Все те места, которые позволяют человеку быть человеком. И рвет их в клочья, превращая человека в зверя. Песенка Карги была как раз такой. Со стороны легко сказать: да плюнь ты на это! Забей! Не обращай внимания! Смирение паче гордости, бла-бла-бла... И почти невозможно последовать благому совету, когда орудие зла полосует тебя, а не другого.Не могу сказать, чтобы от бреда Карги тени сгустились или из-под мебели привидения поползли... Нет, все было куда прозаичней. Становилось все противнее и противнее, пока не затошнило. От этого ощущения я впала в бешенство и схватилась за первое, что под руку подвернулось - за спинку стула. Не то пытаясь удержаться на ногах, не то собираясь метать в Каргу предметы мебели. Одно было ясно: мое терпение на исходе.И тогда взгляд Карги изменился. Пропала гадостная хитреца и глумливая пронзительность. Появилось спокойная жестокость и терпеливое ожидание.А переменившись в лице, она обернулась ко мне и любезно кивнула: - Здравствуй, сестрица дорогая! Я аж темнотой захлебнулась: - К-к-к-кто-о-о? Карга подняла на меня глаза цвета плесени: - Ты в зеркало-то глянь. Но мне не требовалось зеркала. Я уже вспомнила, кто я есть. Ламия. Бешеная полузмея, чье сознание пронизано ненавистью, словно метастазами. Таково мое главное занятие - испытывать ненависть. И разогреваться до нужной кондиции. До кондиции разрушения.Все было на месте - хвостище, зубищи... Ядовитый воротник вокруг шеи тоже развернулся во всей красе и аж гудел от напора крови в сосудах. И противное чувство бессильной ярости прошло. Его сменило чувство сильной ярости. Я была в родной среде. В среде уничтожения всех и вся в пределах досягаемости.Щелкнув от переизбытка чувств зубами, я потянулась, растопырив пальцы. Потом принялась красивыми витками укладывать хвостик. Хвостик у меня был не коротенький - этак примерно метров двадцать... пять.- Ну как, ты уже вся здесь?
– безмятежно поинтересовалась Безумная Карга. И я, приглядевшись к ней, поняла, что ни капельки она не безумна. А если сравнивать лично со мной, то она вообще может логику преподавать. В старших классах. И политологию. В вузе. Потому как прекрасно знает, что и зачем делает. В отличие от меня.Тем более, что она делает это не в первый раз! Она познакомила нас друг с другом - новорожденную ламию и усталого параноика, узнавшего, что скоро умрет, и пришедшего спросить у смерти: за что? А вместо унылой философской дискуссии о предначертанном параноик обрел себя. Как некоторые обретают тайное знание или магические амулеты. Мы с Викингом узнали друг друга, и срослись друг с другом, и станем защищать друг друга, пока не превратимся во врагов, что, откровенно говоря, очень даже может статься... Особенно если кто попало, произнеся издевательскую абракадабру, сможет не просто обратить меня в змеюку с асоциальным расстройством психики, но и подчинить змеиную мощь своей власти...Страннее всего было то, что Карге зачем-то приспичило превратить меня в Черную Фурию. Мне открылось истинное имя ламии! Ее зовут Черная Фурия. «Фурия», кстати, по-испански означает «ярость». Ну так она - я - и была яростью в чистом виде. Именно свистящий в черепной коробке огонь подогревал мое упрямство. Я не собиралась отступать. Я намеревалась получить свое. А мое тут было только одно. Дубина! Он был моей собственностью. И я не собиралась его отдавать.У Карги, кстати, тоже было другое имя. С привкусом книжной пыли и психологии - Трансакция[25].С таким имечком и не захочешь, а начнешь выжиливать у людей их кровные. И у нелюдей тоже. Что-то она потребует с меня и за Дубину, и за это тело, вечно балансирующее на грани змеиной неподвижности и змеиной же стремительности...Все это проносится у меня в голове гораздо медленнее черной молнии, перечеркнувшей комнату. Я не успеваю додумать мысль до конца, как обнаруживаю: бОльшая часть хвоста у меня скручена аккуратной пружиной, в которой, будто личинка в коконе, отдыхает Дубина. А в зубах я держу плечо Трансакции. И мои ядовитые зубы основательно воткнуты в ее тело, хотя еще и не разорвали ткань ее платья... рубахи... хитона... А, черт, неважно! Одежки, одним словом.Одежка-то наверняка из плотного шелка. Рубашки из него азиаты надевали в бой. Он не рвался даже под ударом стрелы. И наконечник можно было извлечь из раны, потянув за шелковую оболочку, - и остаться при своих внутренностях.Умная старая сука! Я брезгливо вытаскиваю зубы из ее плоти. Продолжая, впрочем, крепко держать хилое туловище ручищами с бликующими под лампой когтями. Острыми как бритва когтями.Освободив зубы, я аккуратно ставлю на место не по-человечески вывернутую челюсть, деликатно кхе-кхекаю и произношу сакраментальное: - Ты сссама-то к-к-кто-о-о?
– Не узнаешь сестру Трансаку?
– ехидно спрашивает Карга.
– Врешшшь, - без тени юмора или раздражения заявляю я. У Черной Фурии вообще плохо с чувством юмора.
– Ты мне никакая не сссессстра. И никакая не Транссака.
– Да уж, от сестры с таким имечком грех не отказаться, - полуобиженно, полунасмешливо бормочет Карга.
– Ты сссейчассс же ссскажешшшь мне, зачем ты вссе время притворяешшшься кем попало, - холодно отвечаю я и неожиданно растягиваю рот в змеиной ухмылочке - шире, чем это в силах человеческих.
– А не то укушшшу...
– Надо же, догадалась!
– одобрительно замечает Карга.
– Да если б я не притворялась, ты бы меня уже вычислила. Оно мне надо? Тем временем я укладываю тело Дубины на подвернувшуюся горизонтальную поверхность. Он холодный. Не как труп, но все-таки.
– Ладно, не до тебя сссейчас, придурошшшная!
– решительно отмахиваюсь я и поворачиваюсь к Геркулесу.Его запрокинутое лицо светится желтоватой бледностью, точно восходящая луна. Глядя на него, понимаешь значение слов «смертный сон». Он в коме. И не умирает лишь потому, что и я... не совсем жива.А вот теперь мне совершенно все равно, что там затевала, затевает и еще только будет затевать Карга по имени Трансакция. Мне плевать на ее игрушки. Я с яростью (а с чем же еще?) осознаю: вот он, результат моей главной сделки, заключенной, как и все главные сделки, без участия разума. Возле инкубатора смертей я пожелала, чтобы боги, демоны, высшие силы или кто-нибудь, распоряжающийся всем этим складом утильсырья, сменил бы гнев на взятку. И даровал бы мне другую смерть, без болезненной преамбулы. И другую жизнь, без привкуса богадельни.Это то, что я сказала - в уме, но четко и ясно. А смутно и без слов я попросила: я не хочу! возьмите другого!
– и боги вняли.Моя жизнь - в обмен на жизнь Дубины. Хорошо, что у высших сил благодушное настроение. Случается. И они дают мне последний шанс отказаться от обмена. Или совершить его наполовину. Вот как сейчас: пока я - не совсем я, пока я втиснута в туловище безбашенной твари, Дубина будет жить. Не слишком полноценной жизнью - как, впрочем, и я.Ну, а если я умру - Геркулес вернется в мир живых. И мы больше не встретимся. Впрочем, оно и неважно. Я ДОЛЖНА исчезнуть. А если нет... Рано или поздно обмен состоится окончательно. И тогда умрет Дубина, самый верный и честный из нас двоих. Выбор невелик, но легче от этого не становится. Нет у меня ни требуемой подлости, ни благородной самоотверженности, чтоб выбрать одно - и отказаться от другого.- Зря ты от меня отмахнулась!