Чтение онлайн

Автограф Шукшина гласил: "Ирине Сергиевской, человеку и редактору. С уважением - на память".

Редактор была, конечно, польщена таким к себе вниманием. Но случилось непредвиденное. В этот день Ирина Александровна отвозила больную мать в поликлинику в часы пик. Подаренная Шукшиным книга не умещалась в дамской сумочке и Сергиевская положила ее на колени. Когда неожиданно объявили нужную остановку, "редактор и человек", занятая в данный момент в мыслях единственным - как уберечь мать от давки, протискиваясь через плотно набитый людьми салон к выходу, не заметила, как книга соскользнула с колен. И только на улице, когда троллейбус покатил дальше, увозя в своем дирижаблеподобном чреве очередной поток москвичей, Ирина Александровна с ужасом обнаружила дорогую пропажу.

– Лицо мое, по словам мамы, аж перекосилось, но было поздно. Поезд, как говорится, ушел. Я звонила во все бюро находок, но мне отвечали, что еще ни разу книг никто не возвращал...- рассказывала мне Сергиевская, и было видно, что до сих пор это событие для нее по-прежнему оставалось волнующим.- Не менее сильно, чем сама потеря, огорчало меня то, что я никак не могла нигде ни купить, ни достать эту книгу, чтобы прочесть ее и высказать о ней свои впечатления Василию Макаровичу. Но он был не такой человек, который ждет каких-то слов, похвал. В нем ничего этого не было..

Сергиевская считала, что ей посчастливилось быть редактором фильма, принесшего Шукшину настоящую всенародную славу! Редактору предоставлена была позже честь остаться в окружении Василия Макаровича, когда Шукшин собирал людей для осуществления главного замысла, может быть, всей жизни фильма о Степане Разине - неординарной личности, казачьем атамане, защитнике обездоленных, вожде русской крестьянской войны ХVII века. Но название у сценария было уже иное, не как у первого варианта и романа "Я пришел дать вам волю", а "Степан Разин".

Шукшин был личностью загадочной, зеркально отражаемой в своих произведениях - в смятении и прозрениях героев.

Последнее время Василий Макарович не расставался с записной книжкой. Кто-то из окружения его подсуетился, повторил горьковскую фразу а, возможно, и Олеши по его книге "Ни дня без строчки", видя, как Шукшин в краткие минуты перекура постоянно что-то строчит:

– Вы живете по принципу "ни дня без строчки".

Василий Макарович рассмеялся:

– Ну, если я в день буду писать по строчке, то немного успею.

Предчувствие конца у него было, но не настолько, чтобы жить постоянно этим состоянием. Шукшин по натуре своей был жизнестойким и оптимистичным человеком, надеялся прожить еще лет 20-25, тая в себе гигантские запасы энергии и замыслов. Но того, на что был рассчитан природой, увы, не завершил. Во всяком случае, тут у нас с Сергиевской мысли сходные.

– Он говорил, что смерть - неотъемлемая часть жизни, ее логический конец. А примененная в произведении искусства как художественный прием может оказаться мощным средством воздействия на эмоции и сознание читателей или зрителей. Пользоваться этим "сильным средством" надо умело и осторожно,- процитировала рассуждения Шукшина на эту тему Сергиевская, бывшая свидетелем обсуждения материала фильма "Калина красная" в объединении "Мосфильм".

Шукшину был задан вопрос прямо: насколько ему, как автору, необходимо "убивать Егора Прокудина?" Василий Макарович ответил предельно откровенно и выверенно:

– Смерть взвинчивает в воздухе вопрос о ценности человеческой личности. Что такое тот или иной человек, зачем он родился на свет, мы понимаем только тогда, когда он умирает. Поставлена точка, больше ничего не будет. И я, как автор, могу оценить героя целиком от начала до его фильма, осмыслить его судьбу.

Он не знал или не хотел знать мистического момента в судьбе человека: смерть не нужно звать, а если уж позвали - она придет. Не случайно, великие мира сего стараются избегать слова "смерть", а уж тем более - играть ею. Шукшин и в этом был неординарен, сделав вызов судьбе. Как Пушкин в "Маленьких трагедиях". И его Дон-Гуан бросил вызов "Каменному гостю"!

Для чего сделал это Шукшин? Он ответил сам на этот вопрос, провидчески заглянув за горизонт в своем пророческом фильме "Калина красная".

"Суть мудрости в понимании бесценности и одновременно преходящести самой жизни, не говоря о прочем. Мудрость не вычитаешь непосредственно из книг, ибо таинством мудрости проникнута сама жизнь с ее вековой преемственностью. Оптимизм не ликование, а прозрение, невозможное без грусти и печали",- писал Борис Иванович Бурсов в статье "Несостоявшийся диалог", обращенной к только что покинувшему пределы нашего бытия Василию Макаровичу ("Литературная газета", октябрь, 1974 год).

Шукшин в свои сорок пять лет многое испытал, может быть, во сто крат больше, чем за весь срок, ему отведенный для жизни. Писал и снимал только о том, что знал.

Испытывая отвращение ко всякого рода назидательности, Василий Макарович подчеркивал, что не хотел бы, чтобы его "Калина красная" была воспринята как поучение - это "история больной, растревоженной души", выделял особо последние слова.

Две сцены в кинофильме - с Куделихой и в настоящей исправительно-трудовой колонии под Москвой, где "Вечерний звон" исполняли подлинные заключенные, - органично дополняют, усиливают художественный вымысел автора.

Предпочитая в искусстве только правду, Василий Макарович отважился снять в роли Куделихи - матери Егора Прокудина - крестьянку деревни Садовая Белозерского района Вологодской области. Совпало по сценарию и в судьбе Офимьи Ефимовны все, что ей предстояло сыграть в собственной избе. Сначала Офимью Ефимовну разговорили. Увлеченная воспоминаниями, исповедально изложив свое робкое горе, нехитрую, драматичную и одинокую жизнь, женщина не заметила, как начала работать аппаратура. Эта сцена - поворотный момент в киноповести Шукшина и в судьбе рецидивиста, который разрыдался, упав на землю:

– Тварь я последняя, тварь подколодная!

Как вспоминает Сергиевская, и в кульминационном эпизоде встречи Егора Прокудина с матерью текст оказался другим, нежели в утвержденном худсоветом сценарии.

– Сейчас трудно поверить в то, что в киноэкспедицию Шукшин поехал без исполнительницы роли матери Егора, с тайным намерением найти ее на месте. И это же чудо, что случилось. Конечно, вопросы, которые задавала Люба Байкалова (Лидия Федосеева-Шукшина) были заранее продуманы и направляли рассказ в нужное для фильма русло. Но Офимья говорила так охотно и естественно, без всякого нажима и без желания разжалобить, что Шукшин, который, конечно, очень волновался перед съемкой, боялся, что ничего не получится и придется сцену переснимать. Посмотрев отснятый материал, облегченно вздохнул. После этого он считал, что хорошо бы и всем остальным актерам достичь такого уровня правды, который возник в этом эпизоде...

Ирина Александровна тщательно и осторожно подбирает слова, соблюдая дистанцию: Шукшин - это Шукшин, а она - это она.

– А как он собранно и серьезно входил в съемочный период "Калины красной"!
– вспоминает Сергиевская.- Например, документальные кадры, где заключенный поет песню "Ты жива еще, моя старушка" (этого в сценарии не было.- Авт.), Василий Макарович нашел среди тысяч километров кинопленки спецкинохроники МВД, которую вместе с группой он смотрел с утра до вечера. Лично я тогда впервые узнала, что в лагерях устраивают вечера самодеятельности. "Калина красная" так и начинается концертом зэков, который снимался в настоящей колонии под Москвой...