Чтение онлайн

Я повторила, воодушевленная шукшинским желанием. А Василий Макарович вдруг сказал:

– А слова-то мои! Возьму я твою песню в фильм о Стеньке. Ты мне запиши ее на магнитофонную ленту.

И посмотрел тепло в мою сторону. Его лучистые, "ссекающие" глаза светились вселенской добротой и радостью.

В разговоре выяснилось, что появились строки стихотворения "И разыгрались же кони в поле" у Василия Макаровича в юношеском возрасте. Человеческая природа как бы предвидела его неурядицы, неуспокоенность души.

Некогда Артюр Рембо, семнадцатилетний поэт, приехав из глухой провинции Франции в Париж, успел уже написать знаменитое, давшее ему мировую славу, стихотворение "Пьяный корабль", предсказав им провидчески Парижскую коммуну и собственную страшную судьбу.

– У меня, между прочим, еще кое-что есть.

И Шукшин начал читать стихотворение о пахаре, его сохе, русской земле, что-то былинное, исконное, несомненно шукшинское, неповторимое и яркое.

– Оно нравилось даже Белле Ахмадулиной!

И улыбнулся широко, озорно и заговорщицки.

Поддаваясь его настроению, струны моей гитары начали невольно выводить старинную сибирскую плясовую. А Шукшин вдруг выскользнул на середину комнаты, надел кепку, сдвинул ее залихватски на ухо, вставил один палец в карман, а остальные оттопырил с вывертом, присвистнул по-разбойничьи, в глазах его сверкнула молния, и пошел по кругу, вскинув другую руку, как крыло, над головой, ногами выделывая немыслимые выкрутасы. Примерно такие же я видела во время пляски братьев Заволокиных на семидесятилетии поэта Виктора Бокова. Поэт пригласил их из Новосибирска, чтоб порадовать искушенную московскую публику явлением новой яркой индивидуальности и даровитости сибирского края.

Посещая не однажды родину Василия Макаровича, братья Заволокины издали сборник "Частушки родины Шукшина". Именно так пел частушки в Сростках некогда сам Шукшин, так плясал сейчас разудало, огненно, высекая каблуками веселые, сумасшедшие искры. Ему было хорошо, это видели все. И этим "хорошо" он желал поделиться с окружающими. Здесь были свои. Здесь некого было стесняться. Здесь его знали и понимали. Среди таких людей он вырос.

В краткую минуту передышки я сказала, что написала "Колыбельную" для его дочери Ольги. Лицо Василия Макаровича просветлело, стало мягким и добрым:

– Ну-ка, спой!

...Спи, чужая дочка. Завтра под окошко

Олененок голубой тайно прибежит.

Уведет тебя он звездною дорожкой,

А метель веселая след припорошит.

Оленька-Оленька,

Наш цветочек аленький,

Медвеженыш белый,

Девочка тайги,

Я целую бережно

Хохолок твой маленький,

Баю-бай, дюймовочка,

Сказка леса, спи.

Василий Макарович слушал с удивлением, даже брови чуть приподнялись, в конце покрутил головой и ударил кулаком по коленке:

– Где ж ты раньше-то была? Я б эту "Колыбельную" мог в "Странных людях" или в "Печках-лавочках" применить. Но все равно хорошо. Запиши мне вместе с той, на мои слова которая. Впереди - целая жизнь.

Не записала я ничего. Не спешила, ибо уверовала в магию шукшинских слов: "Впереди - целая жизнь".

"Ты тут поспи, а я немного посижу..."

Шукшин ушел к себе, прихватив Юрия Качаева. Жены с детьми не было дома: они находились на даче в Подмосковье.

На другой день Юрий пришел к нам утром и рассказал о том, что с ним произошло в доме Шукшина.

Они долго говорили с Василием Макаровичем о разных насущных литературных делах. Притомившийся Качаев спросил:

– А ночевать здесь можно?

Шукшин указал ему "ложе", на котором Юрий должен был "почивать" до зари, сказав напоследок:

– Ты тут поспи, а я немного посижу.

Качаев сразу, словно провалившись в пропасть, заснул.

Вскоре ему начал сниться пожар. Будто бы он находится внутри горящего дома, выйти не может, мечется по комнатам, задыхается от густого, едкого дыма. Очнулся, охнул. Комната тонула в непроходимом дыму. А в углу за столом благодаря настольной лампе чуть проглядывалась фигура Василия Макаровича, склонившегося над рукописью.

Качаев бросился к окну, распахнул створки, жадно вдыхая свежий воздух. Рассвет чуть брезжил. Услышал виноватый голос Шукшина:

– Прости, брат. Я тут со своим Стенькой разбирался, да и забыл про тебя.

Про себя - тоже. Пепельница с головой тонула в окурках. Чуть поодаль белели смятые пачки "Беломорканала" и "Шипки".

Так было и на съемках фильма "Они сражались за Родину". Если Василий Макарович "не в кадре", вынимает записную книжку и за карандаш или ручку. В гриме, в копоти, сидит и пишет, пишет. А по соседству проносятся лязгающие гусеницами танки, пикируют самолеты, раздаются выстрелы, грохот взрывов, устраиваемых пиротехниками. Он словно боялся не успеть чего-то доделать. Особенно последние два года. Интенсивно печатался, снимался, не бывал дома по полгода. С того момента, как триумфально прошла по стране его кинокартина "Калина красная".

Василий Макарович, вопреки советам врачей не курить и не пить кофе, дымил по-страшному и не обходился без кофе. А для его изношенного сердца это все было вредно.

Я знала трех знаменитых сибирских курильщиков - Василия Шукшина, Василия Федорова, Владимира Чивилихина. Вела исподволь борьбу с "табачным змием", но...

"В России сотни Шаляпиных..."

Шукшина постоянно осаждали "орды" так называемых друзей, которым он не смел отказать в гостеприимстве. Эти "друзья" не щадили его здоровья, времени, авторитета. Писать Василий Макарович вынужден был по ночам. А утром - съемки, министерства, Госкино, издательства, киностудии.

"Друзья" занимали гостиную, жена и дети - спальню. Что оставалось Шукшину? Писал, как правило, на кухне.

Когда ночью просыпался кто-то из гостей и входил к Василию Макаровичу, он, не глядя, показывал рукой на холодильник: мол, бери, что хочешь, только не мешай работать.

Особенно много липло к Шукшину во время гонораров. Но когда кончались деньги, все исчезали. И в часы трудные этих "друзей" рядом тоже не бывало. В такие минуты не однажды с губ Шукшина срывалось:

– Как трудно в городе! Какие ненадежные здесь люди. Как тяжело открытому человеку в этом жестоком мире.

Многое к этому времени Василий Макарович успел переосмыслить, придя к определенным выводам: приехав в город, кроме приобретений, он многое потерял. И потому Шукшин спешит предупредить сельского жителя, что город не только полон соблазнов, но и подлинных разочарований:

Я мог бы долго говорить, что те мальчики и девочки, на которых он с тайной завистью смотрит из зрительного зала,- их таких в жизни нет. Это плохое кино. Но я не буду. Он сам не дурак, он понимает, что не так уж славно, легко, красиво у молодых в городе, но....