Чтение онлайн

— Превосходная картина, — прокомментировал он, наклонив голову, чтобы оценить живопись на стене.

Она кивнула, приоткрыв губы, затем снова их закрыла.

— Вы собирались мне сказать, что это — Рембрандт.

Она снова приоткрыла рот, на сей раз от удивления. Он даже не смотрел на нее.

— Да, — признала она.

— А это? — спросил он, обращая свое внимание к одной из картин чуть ниже. — Караваджо?

Она мигнула.

— Я не знаю.

— Я знаю, — сказал он тоном, который был в одно и то же время убедителен и мрачен. — Это — Караваджо.

— Вы знаток живописи? — спросила она и заметила, что носки ее ног так или иначе пересекли порог комнаты. Ее пятки все еще были в безопасности и следовали приличиям, стоя на полу коридора, но пальцы ее ног…

Они зудели в ее домашних тапочках.

Они жаждали приключений.

Она жаждала приключений.

Мистер Одли перешел к другой картине — восточная стена вся была увешана ими — и пробормотал:

— Я не сказал бы, что я знаток, но да, мне действительно нравится живопись. Она легко читается.

— Легко читается? — Грейс вышла вперед. Какое странное утверждение.

Он кивнул.

— Да. Смотрите сюда. — Он показал на женщину на картине, похоже, относящейся ко времени после эпохи Возрождения. Она сидела на богатом стуле, обитом темным бархатом, обрамленном толстым, крученым золотом. Возможно, это трон? — Смотрите, куда направлен ее взгляд, — сказал он. — Она наблюдает за той, другой, женщиной. Но она не смотрит на ее лицо. Она ревнует.

— Нет. — Грейс двинулась в его сторону. — Она сердится.

— Да, конечно. Но она сердится, потому что она ревнует.

— К ней? — спросила Грейс, указывая на «другую» женщину в углу. Ее волосы были цвета пшеницы, и она была одета в тонкую греческую тунику. Она выглядела скандально, одна ее грудь, казалось, в любой момент готова была вырваться наружу. — Я так не думаю. Посмотрите на нее. — Она подошла к первой женщине, той, что на троне. — У нее есть все.

— Все материальное, да. Но эта женщина — он перешел к той, что была в греческой одежде — имеет ее мужа.

— Откуда Вы знаете, что она замужем? — Грейс смотрела сбоку, наклонясь к картине, всматриваясь в ее кольца на пальцах, но живописная манера не была достаточно хороша, чтобы разобрать такие мелкие детали.

— Конечно, она замужем. Посмотрите на ее выражение.

— Я не вижу ничего, что выдавало бы в ней супружницу.

Он поднял бровь.

— Супружницу?

— Я совершенно уверена, что такое слово есть. В любом случае, оно более вероятно, чем правдушка. — Она нахмурилась. — И если она замужем, где же муж?

— Тут же, — сказал он, касаясь замысловатого позолоченного сооружения сразу за женщиной в греческой одежде.

— Почему Вы так думаете? Это же за краем холста.

— Вам необходимо все лишь взглянуть в ее лицо. В ее глаза. Она пристально смотрит на человека, который любит ее.

Грейс нашла это интригующим.

— Не на человека, которого она любит?

— Я не знаю, — сказал он, его голова слегка наклонилась.

Мгновение они стояли молча, затем он сказал:

— На этой картине написана вся история. Необходимо только немного времени, чтобы прочесть ее.

Грейс вдруг осознала, что он был прав, и это было тревожно, потому что он, как предполагалось, не должен быть настолько проницателен. Только не он. Не беззаботный, лихой разбойник, который не побеспокоился найти себе достойную профессию.

— Вы находитесь в моей комнате, — сказал он.

Она отшатнулась. Резко.

— Не упадите. — Его рука метнулась и нашла ее локоть.

Она не стала ругать его, она и в самом деле могла упасть.

— Спасибо, — сказала она мягко.

Он не отпускал.

Она восстановила равновесие. Она стояла прямо.

Но он не отпускал.

И она не вырывалась.

И тогда он поцеловал ее. Не мог с собой ничего поделать.

Нет, он не смог остановиться. Его рука была на ее локте, и он чувствовал ее кожу, чувствовал ее мягкую теплоту, и когда он посмотрел вниз, ее лицо оказалось так близко, а ее глаза, глубокие и синие, но совершенно земные, пристально смотрели на него, и, по правде говоря, не было иного пути — он ничего не мог сделать в этот момент, кроме как поцеловать ее.

Что–то другое было бы трагедией.

Это было искусство поцелуя — он давно знал, ему говорили, что он мастер. Но этот поцелуй, с этой женщиной — должен был быть искусством. Казалось, все в нем затаило дыхание, потому что никогда в своей жизни он никого не хотел так, как хотел мисс Грейс Эверсли.

И еще никогда он так не хотел, чтобы все было безупречно.

Он не должен испугать ее. Он должен ей понравиться. Он хотел, чтобы и она хотела его, чтобы хотела познать его. Хотел, чтобы она держалась за него, нуждалась в нем, шептала ему на ухо, что он ее герой, и чтобы она ничего и никогда так не хотела, как дышать воздухом, которым дышал он.

Он хотел отведать ее вкус. Хотел проглотить ее, выпить все то, что сделало ее ею, такой, какой она была, и увидеть, сделало бы это и его человеком, иногда ему казалось, что должно бы. В этот момент она была его спасением.

И его искушением.

И всем сразу.

— Грейс, — шептал он, его голос слегка касался ее губ. — Грейс, — повторил он снова, ему нравилось произносить ее имя.

Она стонала в ответ, мягкий всхлипывающий звук, который сказал ему все, что он хотел знать.

Он целовал ее неторопливо. Как следует. Его губы и язык исследовали каждый уголок ее души, но затем он захотел большего.

— Грейс, — выдохнул он снова, его голос охрип. Его руки скользнули на ее спину, прижимая ее к себе так, чтобы смог почувствовать ее тело как часть их поцелуя. Она не носила корсет под платьем, и каждый изгиб ее молодого тела стал известен ему, каждой разгоряченной части его тела. И все же он хотел узнать больше, чем ее форму. Он хотел узнать ее вкус, ее запах, дотронуться до ее тела.