Чтение онлайн

Северин умышленно вставил в свою прочувствованную речь несколько варварских словечек, рассчитывая тем самым максимально упростить стражнику понимание смысла сказанного. Однако он напрасно старался, ибо собеседник его оказался далеко не савроматом.

– Ох ты, Господи! – Божий человек не смог сдержать изумлённого возгласа.

Тем временем страж, стянув с головы свой древний – пожалуй, что ещё времён этрусков – шлем, уставился на босые ноги странника. Лицо его было черно! Толстые губы растянула глупая улыбка, обнажая белые, как альпийский снег, зубы.

Праведник за свою жизнь повидал немало. Конечно, во время своих странствий встречал он и чёрных людей. Но здесь, на самом краю Римского мира, среди белых варваров, он никак не ожидал встретить исконного, чёрного как ночь мавра!

Стражник, совершенно не обращая внимания на эмоции путника, продолжал разглядывать его ноги. Теперь стало понятно, почему он снял кассис. Уроженец жаркой Африки не верил своим глазам. Его мозг отказывался воспринимать наглядный фактум, ибо на осеннем морозе босиком в Норике могут ходить только самоубийцы!

Божий человек шагнул в сторону врат. Чёрный лимитан, словно бы опомнившись от наваждения, тут же выставил копьё вперёд себя.

– Стоять!

Правой рукой он крепко держался за ланцею, левой же – пытался надеть на голову несуразный, похожий на медное ведро, шлем.

Северин послушно замер.

– Кто? Куда идти? Что делать? – шлем уже был на голове лимитана.

Правда, смотровые прорези его находились где-то в районе уха и возле затылка. Чёрный стражник безуспешно пытался поправить свой головной убор левой рукой.

Праведник, перекрестившись, шагнул за врата. Астур принял гостя, под бесноватые крики чёрного лимитана.

– Стоять! Кто? Куда идти? Что делать?!

Северин шагал тесной улочкой, иногда почти протискиваясь между бревенчатыми хузилами*(готск. хуз – дом, хузила – домишко), буквально лепившимися друг к дружке.

Детишки различного пола и возраста – начиная от совсем уж малых, и заканчивая возрастными балбесами с пробивающимися усиками – следовали за ним по пятам. Они теперь составляли свиту Божьего человека. Свиту, выросшую за короткое время, словно снежный ком – причём, крайне непочтительную.

Путник старался не обращать внимания на идиотские выкрики и глумливые смешки юных астурийцев, ибо понимал – это дети. Он даже не среагировал, когда наиболее храбрый из сорванцов исподтишка дёрнул его за ветхую полу власяницы. Однако после того, как карапуз с зелёным пузырём под носом запустил ему в спину комком грязи, терпение Божьего человека истощилось.

Он повернулся назад, грозно постукивая хруггой по булыжной дороге:

– Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость*(к ефесянам 6:1-4)!

Преследователи его совершенно ничего не поняли, но, на всякий случай, сгрудились чуть поодаль от странного дядьки, на безопасном расстоянии. Кто знает, чего следует ожидать от незнакомого бродяги?

Насмехаться над нищим им почему-то расхотелось, игривое настроение улетучилось – сопливый карапуз, что намедни, по наущению старших, запустил грязью в спину праведнику, даже разревелся в голос.

– Не плачь, дитя моё! – попытался успокоить плаксу Северин.

– Я не твоё дитя, а-а-а! Я мамин, а-а-а! – зелёный пузырь под носом его, то вздувался, то опадал.

– Хочешь птичку?

– Ка-акую пти-ичку? Нет у тебя никакой птички! А-а-а!

Казалось, что вредный ребёнок испытывает некое удовольствие от процесса выдавливания слёз, сопровождаемого громкими криками.

– Сейчас будет. Смотри!

Божий человек поднял правую руку над головой. Скоро с небес на руку ему сел белый га-люб!

Возможно, пугла*(готск. фугла, пугла – птица) был не совсем белый. Альбинос с подпалинами, кои часто встречаются среди сизарей. И не совсем с небес, ибо неподалёку стая колумбусов*(лат. колумбус – голубь) потрошила разваленный по дороге конский помёт. Но каждый видит то, что видит.

– Дай сюда! – карапуз уже подбежал к незнакомцу и деловито протянул руку.

– Подожди. Дай мне вначале свой нос. Сморкайся! Молодец. А теперь, пообещай, что не причинишь колумбусу зла. Держи!

Малыш засеменил прочь, бережно держа пти-яцера в ладошках. Северин осенил вдогонку его крестным знамением.

На городской площади, мощенной булыжным камнем, напротив здания городской курии – добротного, выложенного тёсаным известняком домуса – собралась странная компания. Солидные горожане, числом около десятка, слушали оборванного бродягу.

Праведник, а это был именно он, горячо убеждал в чём-то декурионов, коих ему удалось застать почти в полном составе, после очередного ежедневного заседания курии.

Северина переполняли эмоции – при разговоре он тряс бородой, периодически размахивал хруггой и вздымал руки к небу. Декурионы же, надо полагать, не разделяли пылких чувств оратора. Выражения их лиц оставались безучастны, более того – откровенно скучающи.

– Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа! – очи Божьего человека горели, ноздри раздувались.

Несчастные, ведущие к гибели и себя, и свой город! Декурионы отказывались понимать праведника. Вот они, все как на подбор – дородные, с пышущими румянцем щеками, пахнущие благовониями и дорогим вином, обвешанные золотыми цепями. Посмеиваются в кулаки, не спешат с ответом.

Наконец, один из них – солидный горожанин, в накинутой на плечи тонкошерстной лацерне*(лат. лацерна – короткий узкий плащ с капюшоном из дорогой ткани), нарочито-небрежно сколотой фибулою из чистого золота, принялся говорить:

– Не хлебом, говоришь? Божьим словом, говоришь? Далеко ли ты уедешь на одном своём Божьем слове, без хлебушка? Это же невиданное дело! Ты имеешь наглость требовать от нас десятины! Десятой доли! Мы, члены курии, а так же наиболее состоятельные жители Астуриса, с какой-то стати должны передать неизвестному нам оборванцу, то есть тебе, десятую часть своего имущества!

Для вспомоществования раздетым и голодным? Однако! С какой стати мы должны им помогать? И давно ли они стали нам братьями? Во Христе, ага!