Чтение онлайн

— Тебя, мама!

— Таня? — осторожно спросила я.

— Нет. Голос незнакомый, женщина какая-то. От Тани звонка не жди. Я бы тоже обиделся на ее месте.

— Вот как? — Я взяла протянутую сыном трубку.

Звонила Вахрушева из больницы. Несколько минут

она потратила на всяческие извинения,— долго не могла пробраться в ординаторскую незамеченной, а автомат сломался. Наконец-то дозвонилась, поздравляет меня с днем рождения, в понедельник выписывается.

Вот это для меня ценный подарок!*

— Спасибо,— сказала я обрадованно.

— Мне-то за что? Это вам спасибо, Ангелина Николаевна, всю жизнь буду в долгу перед вами...

На свой страх и риск я уговорила Павла поместить эту женщину в палату тяжелобольных. Она мнительна бесконечно, «умирала» каждый день. И меня замучила, и врачей «скорой помощи», и — вызов за вызовом. А началось это с того, что она испугалась слова «дистрофия» сердца. И как ей ни пытались объяснить, убедить, что такое состояние вызвано лишь функциональным расстройством нервной системы, что сердце у нее без особых изменений и никакой опасности для жизни нет,— все эти разъяснения ни к чему не привели.

— Как же это у меня ничего нет? — упорствовала женщина. — Сам врач, что рентген делал, сказал про дистрофию. А дети мои как? Без меня останутся... — Человек заживо хоронил себя.

Соседство по палате с тяжелобольными — одна женщина лежала с расстройством кровообращения, другая с приступами сердечной астмы — могло, безусловно, привести к трагическим последствиям, но я не только рисковала, я верила: Вахрушева насмотрится на страдания своих соседок, вынуждена будет помогать им, ухаживать, у нее появится чувство сострадания, и тогда собственные страхи покажутся ничтожными.

Вышло то, на что я уповала...

Гену я нашла на кухне, он домывал там пол:

— Не входи, пожалуйста, пусть просохнет.

— Хорошо, мне незачем туда входить, ты уже все сделал, спасибо, сынок. Но... ты считаешь, что я поступила с Филом неправильно?

— Конечно! — Гена взял меня под руку, и вместе мы пошли в гостиную, сели на тахту. — Ма, зачем ты выгнала Фила? Человек пришел к тебе с цветами... Дело прошлое, пора бы уже... на полку истории.

— Не могу забыть его подлость. Неужели Таня обиделась до такой степени, что не поздравила меня с днем рождения? Позвонить-то можно было!

— Мама, представь, что мы со Светой жили бы не с вами, а на другой квартире. Меня бы ты позвала, а Свету... А она бы взяла да и пришла без приглашения, с цветами...

— Пока я жива, знай: Фил в этот дом не войдет!

Гена встал:

— Мама, а ведь ты жестокая...

Я жестокая? Не думала... Но такое же обвинение бросила мне однажды Таня. В чем же заключается моя жестокость?

После бабушкиных похорон Таня не была у нас ни разу. Мы с ней как-то встретились возле гастронома, она несла две полные сетки пустых водочных бутылок. Мне почудилось, что стекло лязгало на весь квартал.

— Что тут особенного? — вместо приветствия сказала дочь. — Никто бутылки не выбрасывает, это — деньги.

— Я же ничего не говорю!

— Зато думаешь! Не знаю тебя, да?

— Успокойся, пожалуйста, на нас люди оглядываются.

— Я и не собираюсь беспокоиться! — запальчиво сказала Таня. Она все время оглядывалась, словно боялась, что нас увидят вместе.

— Мне бы с Андрюшей повидаться,— перевела я разговор. — Как он? Соскучилась. Может, пригласишь к себе? Или без разрешения нельзя?

— Ну вот еще! В доме я хозяйка и что хочу, то делаю. Приезжай в воскресенье...

Я еле дождалась воскресенья. Андрюша мальчик ласковый, добрый, он всегда бросается ко мне с радостным криком: «Бабитька моя пришла, бабитька родненькая!» Что за чудо эти внуки,— кажется, своих детей так не любила,— обовьют шею теплые ручонки, губешки коснутся твоего лица, и ты дотла растворяешься в нежности, в счастье..

Я взяла гостинцы для Андрюши — апельсины, яблоки, его любимые «сосательные» конфеты — леденцы и конечно же «громкую» игрушку. Неподвижные, немые игрушки моему внуку не нравятся, он быстро к ним охладевает, а то, что щелкает, скрипит, стреляет, вызывает у него восторг,— он подносит кулачки к лицу, зажмуривается и визжит радостно, самозабвенно. На этот раз я купила ему автомат «Огонек», при стрельбе в нем вспыхивает красная лампочка. Представляла, как обрадуется мой дорогой мужичок! Я уже извелась от тоски — так давно его не видела!

Таня приняла меня пе то чтобы холодно, но уж очень спокойно, пожалуй, равнодушно, как соседку, с которой когда-то жила в коммунальной квартире.

Комната, куда меня ввела дочь, напоминала кладовку для мебели, предназначенной на выброс. Центральное место занимала кровать с никелированной спинкой и шишками на углах. Посреди стоял стол под облезшей клеенкой, вдоль стены — шеренга деревянных ящиков, скрепленных железными лентами, в углу — шкаф с выбитой фанерной дверцей. Был еще табурет. Таня что-то смахнула с него рукой, мотом, быстро глянув на меня, накрыла его куском материи:

— Садись, мама.

Табурет запел подо мной как гармошка, которую небрежно подняли за одну крышку так, что мехи растянулись до предела.

— Мы специально ничего не покупаем,— вызывающе сказала Таня. — У нас есть деньги, не думай, на сберкнижке. Филу скоро квартиру дадут. Он работает... большой завод... Хорошо зарабатывает... Не вру.

Я кивнула, была рада, что вижу дочь, что скоро сюда вбежит Андрюша, кинется ко мне, обнимет: «Бабитька моя пришла, бабитька родненькая!» — и завизжит от восторга, рассматривая «Огонек».

— Но где же Андрюша? — спросила я удивленно. — Спрятался?

— Они с Филом за город уехали. На воздух.

— Но ведь ты знала, что я приеду!

— Он тебя боится, Фил...

Я выложила игрушку и гостинцы на стол, хотела уйти тотчас же, все во мне содрогалось от обиды.

— Подожди, мама! — Таня схватила меня за руку.— Ты много недопонимаешь! Сядь, пожалуйста, нам давно бы следовало поговорить, постараться понять друг друга.

Подавив вздох, я присела на скрипучий табурет.

— Мне тяжело видеть, как ты живешь, Танечка!

— Трудно. Не скрою. Но по-другому пока что не получается. Ты думаешь, что у всех так, как у вас с папой: «Птичка, скушай рыбку», «Рыбка, скушай птичку!» Сю-сю-сю! А Фил, ты не представляешь, в каких условиях жил! Он подзаборник! Матери у него нет, спилась, где-то шляется, а кто был отец, она сама не знала. Жила весело, пьяно, когда принимала своих ухаживателей, сына прогоняла из комнаты, он в скверах ночевал, в подвалах, под лестницей, на чердаках. Там его и подобрали друзья-приятели, обогрели, напоили. Не чаем, разумеется. Шабашничали, что-то покупали, перепродавали, возможно, и краденое, этого я не знаю. А вокруг тебя, мамочка, ангелочки порхают, райские песенки поют. Фил без меня пропадет!