Повесть о бабьем счастье
Шрифт:
Твой дед, ягодка, тоже крупный был, такой же, как Егор Васильевич. Станут рядом — два богатыря, только что один молодой, другой в летах. Дед, бедолага, перед входом в наше жилье в три погибели складывался и всякий раз шишки на голове ощупывал, повторял все: «Вот так и жил тут без вас» согнутый!»
А потом нам хорошую квартиру дали, вот эту: хо-зяин-буржуй за границу улепетнул. Ну, думаем, заживем мы теперь по-людски: и лечь есть на что — две садовые скамейки нам дали, и одежонки раздобыли.
И тут гражданская война. Отца на фронт с завода не отпустили — кузнецом он был первостатейным, срочные заказы там выполнялись, а Николай и Егор Васильевич пошли воевать. Распрощались мы честь по чести, смотрю им вслед и ничего не вижу, все расплывается от слез. И вдруг будто щелчок в голове: да что же это я, девка молодая, здоровая, полы мою, постирушки разные на дом беру, всяких лентяек ублажаю, руки-то мои больше пользы солдатушкам принесут, если в санитарки пойду.
И пошла! Мать за мной следом, за полу цепляется, вся в слезах: «Не пущу! Мала ты еще!» Да где там! Не удержать...
Не буду тебе, ягодка, про лазарет рассказывать, про людей штыками изувеченных. Не одного Колю, он как раз штыком пропорот был, выходила, не одного его от смертушки спасла. А Егора Васильевича бог миловал.
Доводилось мне иной раз и домой заскочить, мать проведать. Тогда уж заодно набивала для стирки мешка два бинтов, черных от крови, подбрасывали меня домой на подводе, а утром забирали и меня, и бинты. Мать не позволяла мне дома стиркой заниматься, уложит, бывало, спать, а сама всю ночь над корытом колдовала, квартиру всю как есть бинтами обвешивала...
Пережили и войну, и голодуху, а тут новая беда навалилась — Ленин помер. Вышли мы на улицу всей семьей, и Егор Васильевич с нами,— а там народ с траурными повязками к Марсову полю движется. И мы вместе со всеми. А как раздался залп в Петропавловской крепости, все вмиг остановилось: люди, машины, все, что по улицам двигалось. Гудки загудели — заводские и фабричные, с пароходов и кораблей, что на Неве стояли, гудели пять минут: в тот самый момент в Москве, на Красной площади, Ленина хоронили...
На Марсовом поле множество костров горело, дым глаза ел, мороз дух захватывал, а люди с непокрытыми головами, в слезах — и старые, и малые...
Коля тогда в угрозыске работал. Встречались мы редко. А уж как любили друг дружку! Он не то чтоб поцеловать, за руку меня взять стеснялся, как бы не обидеть невзначай.
А раз засиделся у нас Коля допоздна, стал домой собираться, а мать не отпустила. Помню слово в слово, что она тогда сказала: «Хватит тебе, парень, в люди выбиваться, ты уже давно Человек. Да и Феодора наша заневестилась, чего ж тянуть? В воскресенье свадьбу сыграем, а до той поры оставайся у нас, сынок...»
Мы с Колей слова от радости вымолвить не могли. Мама постель нам приготовила, две подушки рядом положила. Уходя, благословила...
Дожили мы до воскресенья, гостей наприглашали. Свадьба так свадьба! Всяк принес, что мог,— с миру по крохе — гляди — и стол царский вышел. Но тут за Николаем пришли неожиданно: «На часок, не больше, дело неотложное!»
Коля при всех поцеловал меня и ушел. Как только дверь за ним закрылась, мать с фатой ко мне:
— Примерь-ка, Феодора!
Я засмеялась:
— Ну да! Поповская, что ли, у нас свадьба! Коля заругает. — И топчусь на высоких каблучках, первый раз в жизни надела, с отцом на толкучке специально купили для свадьбы, вот я и пробовала, выдержат ли каблучки, когда вприсядку пойду?
— Заругает — снимешь,— настаивала мать, а голос у нее такой жалобный, вот-вот слезу пустит.
Гости заодно с матерью:
— Уважь! Убудет тебя, что ль, если покрасуешься маленько, а мы полюбуемся!
Вырядилась я в фату и так сама себе понравилась, что от зеркала не могла оторваться,— пускай Коля меня такой увидит.
Ждем мы жениха, ждем, а его все нет и нет. Уж и наплясались вдоволь, и песни, какие знали, перепели. Надо мной подшучивать принялись: «Другую повстречал твой Колюня, покрасивше, да и переметнулся!» А я верчусь как юла заведенная, пою, танцую, перед зеркалом обезьянничаю — невеста ж* Такое раз в жизни бывает. Коля, друг мой сердечный, вот-вот заявится, а что запаздывает — работа у него такая, посередке не бросишь, придет. Ушел он от меня по ровной дорожке, по ровной и назад ко мне возвернется.
А не вернулся!!!
Убили его бандиты, среди бела дня всего пулями изрешетили... Не знаю, как мое сердчишко такое горе выдержало, не помню. Если б не Егор Васильевич... Был он Коле другом при жизни и после смерти верным остался, поддержал меня в трудную минуту, помогал. Ангелина, дитя мое, слушай мой наказ: случится что со мной — не забывай Егора Васильевича, не оставляй старика в одиночестве.
Глава первая
Он пришел рано утром.
Сегодня гостей полагалось принимать мне, и я поспешила на звонок. Соня побежала следом, на ходу развязала мой фартук, ловко стащила его через голову, не задев прически (ох уж эта моя парадная прическа — Сонина затея,— ношу ее на голове как кувшин с водой, резко повернуться боюсь).
— Скорее всего поздравительную телеграмму принесли,— сказала Соня. — Открой!
В приоткрытую дверь просунулась мужская рука с роскошным букетом розовых хризантем. Вспомнилось слово «кика» — солнце, так японцы называют этот цветок. Орден хризантемы красуется на их государственном гербе.
— Ах, какие чудесные цветы! — восхитилась я. — Большое спасибо!
Я распахнула дверь, чтобы пригласить человека в квартиру, но, увидев ненавистное лицо, обросшее рыжей бородой, с отвислыми усами, напоминающими мокрые мышиные хвосты, отпрянула. И словно бесшумно выстрелила в меня отраженная в зеркале солнечным зайчиком гигантская медная пряжка на брючном ремне.
— С днем рождения, Ангелина Нико.лаевна!
— Нет, нет! — Я отстранилась от букета. — Не надо!
— Ангелина Николаевна, пожалуйста. — Глаза его наполнились тоской, удивившей меня. — Мне надо поговорить с вами, дело серьезное, не знаю, чем может закончиться. Без вашей помощи я погиб! Пожалуйста, несколько минут... Вы представить не можете!
— А вы потрудитесь представить, что ваши дела меня интересовать не могут. Кроме того, прошу вас об одолжении: не показывайтесь мне больше на глаза!