Чтение онлайн

На рассвесте 21-го января 1605 года, воеводы Борисовы вывели свои полки из деревни на равнину и устроили их к битве. У них было от 60 до 70 тысяч человек, у Отрепьева не более 15 тысяч. Однакож он не струсил: вера в предопределение судьбы придавала ему духу. Произнеся, по своему обыкновению, во всеуслышание молитву и засвидетельствовав перед Богом и перед людьми правоту своего дела [89] , он начал сражение небольшою стычкою. Когда загремели с обеих сторон пушки и клубы дыму затмили одну часть боевого поля, лежавшую под ветром, Отрепьев спустился с польскою конницею в лощину, чтобы пройти незаметно под дымом и отрезать русских от деревни. Это движение не укрылось от Мстиславского, который, не смотря на раны, выехал в поле. Он двинул, наперерез полякам, правое крыло, с двумя отрядами иноземной гвардии. Не смутясь, от этого препятствия, Отрепьев, на каром аргамаке, с обнаженною саблею, поскакал впереди своих хоругвей на правое крыло, предводимое все-таки Дмитрием Шуйским, и ударил так стремительно, что, после некоторого сопротивления иноземцев, оно обратилось в бегство. Остановя преследование, Отрепьев повернул вправо к селу, на самую большую массу русской пехоты, которая, не понимая, что перед нею делается, стояла неподвижно, в каком-то бесчувственном оцепенении. Увидя несущиеся на себя, подобно вихрю, польские хоругви, она допустила их довольно близко и вдруг грянула залпом из десяти, или двенадцати тысяч ружей. Облака дыму покрыли конницу Отрепьева. Многие пали на месте; остальные, объятые ужасом, поворотили коней и спасались бегством. Между тем запорожские казаки, оставленные для поддержания удара, вообразив, что дело кончено, понеслись на дым к деревне и столкнулись на бегу с поляками. Отрепьев хотел сделать с ними отпор московской рати, двинувшейся его преследовать; но замешательство, произведенное в их лавах бегущими, брань и упреки со стороны шляхты и жаркая пальба от наступившей русской пехоты — все это, присоединясь к народной их вражде к шляхте и неудовольствию на самого Отрепьева, пристрастного любителя ляхов, заставило их отступить и спасаться бегством, предав самозванца и его польские хоругви на произвол судьбы. За ними побежали и донцы, шедшие для поддержания битвы. Конь под Отрепьевым был ранен в ногу и едва имел силы вынести его из-под огня. Отрепьев здесь непременно достался бы, живой или мертвый, в руки преследующим; но у него, к счастью, в значительном расстоянии от боевой равнины, стоял за горою сильный отряд северских пеших казаков и оказаченных поселян, с тяжелым снарядом. Этот отряд, не чая себе пощады от земляков, решился лучше пасть в битве, нежели отдаться в плен. Встретя наступившие полки пушечными выстрелами, северяне вступили потом в рукопашный бой, сражались отчаянно и долго, удерживая свою позицию; наконец, подавленные превосходством сил, отступили и, будучи разорваны, дрались по-одиночке. Немногие достались в плен; все прочие пали на месте. Этот отпор, внушенный безнадежным отчаяньем, приостановя преследователей, спас остальное войско Отрепьева от истребления и самого его от плена.

Окруженный немногими поляками, самозванец к ночи прискакал на раненном коне в Севск; но, убежденный, что русские не замедлят подступить к этому городу, в ту же ночь бежал с остатками своей дружины далее, в Рыльск. На другой день пришли туда и запорожцы; но самозванец назвал их предателями и не впустил в город. «Добрые молодцы» поворотили коней и отправились восвояси, как ни в чем не бывало. Но курени их, собравшиеся из рассеяния, после оставлены Отрепьевым на службе. Видя потом, что не безопасно ему оставаться и в Рыльске, он перешел в пограничный город Путивль, надежно укрепленный. Но московская рать не торопилась его преследовать. Там были люди, не желавшие гибели Отрепьеву. Рассказывают, что даже, во время самого поражения его войска, воеводы, вероятно Шуйский, удержали немецкие дружины от преследования, посылая к ним гонца за гонцом, с приказанием прекратить бесполезное кровопролитие, потому-де, что уж «попался кур во щи». Как бы то ни было, но Отрепьев потерял под Добрыничами почти всю свою пехоту, 15 знамен и штандартов и 13 орудий. Кроме пленных, он оставил на месте 6 тысяч убитыми [90] . Русские пленные были повешены среди войска, а поляки отправлены в Москву, вместе с трофеями победы и с вестью, что самозванца нет на свете. Годунов был в церкви, когда узнал об этом. Он тотчас приказал петь молебствие и звонить в колокола, а вестника пожаловал окольничим. Пленников, вместе с знаменами, трубами и барабанами самозванца, торжественно водили по Москве. Царь отправил Добрынинским воеводам золотые медали, 10 тысяч рублей жалованья войску и писал, что ждет верных вестей о конце мятежа. Он не смел верить, что грозный соперник более не существует.

После несчастливой битвы, войско Отрепьева сосредоточилось в Кромах, в Рыльске и в Путивле. Считая свое дело проигранным, он хотел было удалиться в Польшу; но путивляне, зная, чего им должно ожидать из Москвы за измену, удержали его силою, обещая умереть за него до последнего человека и грозя, в случае отказа, выдать его Борису, чтоб заслужить его прощение. Отрепьев остался по неволе и скоро убедился, что отчаиваться еще нечего. С одной стороны, пришло к нему в Путивль свежих 4 тысячи донцов, а с другой, новые письма, разосланные им во все стороны по Северии, привлекли к нему новые толпы севрюков и даже воинов из царской рати.

Узнав, что воеводы Борисовы осадили Рыльск, Отрепьев послал значительный отряд донцов и северян на выручку верного ему города. Отряд этот, наткнувшись вечером на сторожевой царский полк, ударил на него стремительно, по тактике Отрепьева, опрокинул и погнал к городу. Воеводы, услыхав от беглецов, что самозванец идет с новыми силами, и боясь бешенного его нападения, немедленно отступили от города, под прикрытием ночной темноты, и удалились в Комарницкую волость. Там они, вероятно не без умысла, занялись, вместо дела, казнью жителей, помогавших Отрепьеву. Не было пощады ни женщинам, ни детям; всех без разбора вешали за ноги на деревьях и стреляли в них из ружей. Эти жестокости довели приверженность северян к самозванцу до фанатизма: несчастные переносили муки, славя царевича и считая самую смерть за него торжеством; прочие бежали к мнимому Дмитрию и требовали только оружия, чтоб умереть в битве с мучителями.

Между тем царь, огорченный ложным слухом о смерти Отрепьева и бездействием войска, послал к воеводам гонца с кручиною, выговаривая им, что они, разбив самозванца, до сих пор не поймали его. Это сильно оскорбило бояр: отношения их к Годунову так переменились с началом смут, что они считали и то уже заслугою, если до сих пор не изменили бывшему своему товарищу. Возвышение Басманова и других незнатного рода людей, наперекор местничеству, также лежало у них на сердце. Веря, или не веря Отрепьеву, они готовы были служить лучше храброму пришлецу, нежели старому сопернику, который возвысился над ними одними кознями и держится на царстве посредством наемщиков. Дворяне, боярские дети и люди даточные выслушали кручину также с неудовольствием: каждый сознавал, что сражался нехотя, прятался за других и охотнее смотрел назад, нежели вперед; каждый боялся царского гнева и думал, как бы переменить Бориса на Дмитрия [91] . Все эти мысли были, однакож, у воинов более в сердце, нежели на языке. Еще сохранялся наружный вид верности. Воеводы отписали царю, что отступили в Комарницкую волость для отдыха, необходимого изнуренному войску, и получили от него строгое предписание осадить Кромы, где засел с уцелевшими от битвы при Добрыничах донцами атаман Корела.

Осада Кром была явным доказательством нерадения воевод и всей рати. По словам очевидца, они занимались, во время этой осады, делами, достойными одного смеха. Довольно сказать, что восемьдесят тысяч человек, имея множество пушек, не могли взять земляной крепости с деревяным острогом, защищаемой шестью сотнями донцов и немногими кромцами. В командовании войском не было никакого порядка: в одну из важных минут, когда осаждающие под выстрелами взошли на вал, тайный приверженец Отрепьева, Михайло Глебович Салтыков, самопроизвольно велел им отступить. После того воеводы не решились на новую попытку взять крепость приступом и ожидали, чтоб голод заставил ее сдаться. Но обложение устроено было так небрежно, что 500 казаков Отрепьева, среди бела дня, прошли в крепость и провезли с собою без всякого препятствия сто возов с съестными припасами. Целые шесть недель войско Борисово стояло под Кромами, истратило множество огнестрельных снарядов и ничего не сделало. В великий пост, от сырой погоды, появился в нем мор; присланные из Москвы лекарства, с трудом, остановили истребление народу.

А самозванец, между тем, усиливался и, видя везде колебание верности к Борису, писал к нему, чтоб он добровольно отказался от неправедно присвоенного сана, избрал любой монастырь для мирного окончания жизни и пощадил государство от бедствий междоусобной войны. Вместо ответа, Борис прибегнул, еще раз, к средству, оказавшемуся неудачным в Польше: подослал в Путивль тайных отравителей. То были три монаха, которым поручено было передать яд слугам Отрепьева, тайно сносившимся с Борисом. Монахов схватили, и один из них купил себе помилование открытием ужасной тайны; два другие преданы в жертву разъяренным Путивльцам.

Скоро разнеслась весть, что сам Борис умер от яду, приготовленного собственными руками. Известно, что Годунов, с самого вступления Отрепьева в Россию, недомогал и волочил ногу, разбитую параличом. 13 апреля 1605 года он заседал еще в думе; потом принимал датских послов. Вдруг полилась у него кровь из носу и из ушей; он грянулся об пол, и через два часа его не стало. Он едва имел время поновиться, то есть, исповедаться, приобщиться и постричься, перед смертью, в монахи, как было тогда в обычае.

Так внезапно расстался этот честолюбец с величием, которого добивался, не щадя народных и человеческих прав, и которое было для него источником бесчисленных страданий. Предсмертные минуты его были, может быть, минутами самого горького сожаления о напрасных усилиях и тяжких заботах в лучшую пору жизни. Если б он умирал, вместо Золотой Палаты, в курной избе земледельца, тогда бы во сто крат ему было легче расставаться с жизнью и с детьми: уделом их был бы потовой труд и мирная покорность своей участи. А теперь, на шаткой высоте престола, что ожидает их посреди бояр, ненавистников племени Годунова, и народа, обаянного вымышленным царевичем? Борис нежно любил детей своих, и в особенности сына, в котором видел родоначальника бесконечного ряда царей, Годуновых; воспитывал его с особенною заботливостью [92] , приучал заранее к правлению, лаская называл себя его слугою и рабом, по одному его слову миловал преступников и исполнял всякую просьбу, поданную на его имя, а в указах и грамотах писал: «Божиею милостию, мы Великий Государь, Царь и Великий Князь Борис Фёдорович всеа Руссии Самодержец, и сын наш, Царевич Князь Фёдор всеа Руссии.» Так он старался внушить к сыну любовь, которой сам не снискал у народа, и утвердить за ним величие, приобретенное неправдою. Все было напрасно!

Москва сильно почувствовала смерть Годунова: мертвому многое прощается, помнят одни его достоинства и сожалеют об утрате. Многие тогда оценили государственные способности Бориса и плоды его попечительной деятельности. Прелесть перемены правления исчезла для сердец, при виде сильного человека, павшего, подобно всякому смертному. Столица мирно присягнула пятнадцатилетнему Фёдору. В присяге клялись «не приставать к вору, который называется князем Дмитрием Углицким», но уже не называли его Отрепьевым: так действия монаха Леонида убедили народ и самое правительство, что самозванец не Отрепьев. К областным воеводам разосланы грамоты, в которых велено каждого жителя приводить к присяге, так, чтобы не осталось ни одного неприсягнувшего. Но особенное внимание обращено новым правительством на Кромской стан: немедленно отозвали подозрительных Шуйских и больного Мстиславского в Москву, под предлогом, что юный царь нуждается в мудрых советниках. Главным воеводою назначили туда князя Котырева-Ростовского, но это для того только, чтоб не нарушать устава местничества; действительную же власть над войском вручили испытанному в верности и мужестве, Басманову, назначив его вторым воеводою большого полка. А чтоб присяга сильнее запечатлелась в душах воинов, отправили, вместе с воеводами, новгородского митрополита, Исидора.

Ничто, однакож, не излечило рати от обуявшей ее измены: войско присягнуло, но, по выражению современника, соблюдало эту присягу так, как голодная собака соблюдает пост. Басманов скоро убедился, что большая часть начальных людей держит сторону Отрепьева, а простые ратники хранят вид послушания оттого только, что каждый боится первый объявить себя за Дмитрия. Тут и его верности представилось искушение, которого не в силах был он победить. Ему должно было выбрать немедленно одно из двух: или защищать законные права Фёдора, с немногими прямодушными людьми и погибнуть с ними, в неравной борьбе против изменников, или признать Отрепьева царевичем и упрочить для себя навсегда высокую ступень, на которую он взошел при Годунове. Мужество его не может (так думал он) спасти молодого царя, окруженного родовыми врагами; а если б и спасло, то неужели родственники царствующего дома дадут ему первенствовать у престола? Гораздо благоприятнее для его еще так новой знатности будет царствование безродного удальца, снискавшего, подобно ему, возвышение личною храбростью. Может быть, и то приходило Басманову в голову, что Отрепьев все равно воцарится и без его содействия; но тогда государство лишится пользы, какую может сделать на высоком месте человек с сильным характером и добрыми намерениями. Как бы то ни было, но Басманов решился на измену, низкую во всяком случае. Согласясь с давними врагами Годунова, князьями Иоанном и Васильем Голицыными, да с боярином Михаилом Глебовичем Салтыковым, он, 7 мая, торжественно объявил войску, что истинный царь есть Дмитрий Иоаннович. Его поддержали, приготовленные заблаговременно к этой сцене, боярские дети городов Рязани, Тулы, Алексина и Каширы; вслед за ними загремели голоса всего войска: «Да здравствует Дмитрий!» Остались верными только главный воевода, князь Котырев-Ростовский, другой князь, Телятевский, да немногие дворяне и дети боярские с своими дружинами. Ужаснувшись внезапного оборота дел, они поспешили уйти в Москву, оставя в лагере свои пожитки и казну. С ними ушли и иноземные воины, отличавшиеся преданностью царям, пока они были живы. Войско, между тем, присягнуло Дмитрию, и князь Иван Голицын, с другими сановниками, отправлен с вестью об этом к Отрепьеву, в Путивль.