Чтение онлайн

Во-первых, он заметно уменьшил народонаселение России. Многие деревни остались совершенно пусты: одна часть жителей вымерла на месте, другая ушла за царскою милостынею и не возвратилась; остальные разбрелись по казацким станицам, по разбойничьим притонам, пошли слоняться вечными бобылями из двора в двор по зажиточным людям. Вместе с тем значительно уменьшились доходы и силы государственные; многие богатые дома обеднели; торговля сильно упала.

Во-вторых, пороки, вкоренившиеся в народе еще в эпоху княжеских усобиц и развившиеся со времен Иоанна IV до Бориса в полу-азиатской цивилизации, чуждой просвещенных понятий общественных, дошли теперь до ужасающей степени. Уже не одни иностранцы, охотно видевшие в русских черную сторону, но и сами русские не находят слов для описания повсеместного разврата совести и всех естественных чувств в низших и высших слоях общества, в светских людях и в самом духовенстве [35] . «Во всех сословиях», говорит беспристрастнейший из иноземцев, живших тогда в Москве [36] , «завелись раздоры и несогласия; никто не имел ни к кому доверия [37] ; цены товарам возвысились неимоверно; богачи брали росты более жидовских и мусульманских; бедных везде притесняли; все продавалось вдвое дороже; друг ссужал друга не иначе, как под заклад, втрое превышающий занятую сумму, и сверх того брал 4 процента еженедельно; если же заклад не выкупался в определенный срок, то пропадал невозвратно. Не буду говорить о пристрастии к иноземным обычаям и одеждам, о нестерпимом, глупом высокомерии, о презрении к ближним, о неумеренном употреблении пищи и напитков, о плутовстве и прелюбодействе. Все это, как наводнение, разлилось в высших и низших сословиях.» [38]

В-третьих, голод и царские милостыни умножили до невероятного количества число нищих. Эта часть народа уже и при Фёдоре отличалась наглостью нестерпимою: днем оборванные бродяги неотступно требовали у всякого встречного милостыни: «Дай, или убей меня!» а ночью крали и грабили, так что в темный вечер не всяк решался выйти из дому. В эпоху голода, они привыкли бунтовать беспрестанно, нападать на дома зажиточных граждан, расхватывать съестные припасы на самих рынках [39] , привыкли презирать строгость полиции и торжествовать над нею. Безмерная масса людей бедных, бездомных, разорвавших семейные и общественные связи, скопилась страшною тучею над благоустроенною частью народонаселения и готова была разразиться всеми ужасами охлократии при всяком колебании государства.

В-четвертых, несмотря на закон об укреплении за помещиками вольных земледельцев и слуг, явились постоянные побеги крестьян; помещики преследовали беглецов, отыскивали их в чужих имениях, дрались за них самоуправно, или заводили бесконечные тяжбы, растравляя взаимную вражду друг к другу и изгоняя из своего сословия единодушие. Крестьяне между тем бродили по лесам и пустыням, спасаясь от ловитвы, как дикие звери; закаляли сердца в ненависти ко всему высшему сословию и с отчаяния решались на грабеж и смертоубийства. Это сделалось наконец так ощутительно, что Борис в 1601 году снова позволил вольный переход крестьян от мелкопоместных владельцев к мелкопоместным. Но было уже поздно: одичалые, развращенные в бурлачестве и разбоях поселяне не возвращались к прежнему быту, а между тем мирные крестьяне обрадовались нежданному послаблению непривычной еще неволи, и, в отмщение господам, спешили переходить к другим владельцам. С своей стороны помещики, привыкшие уже смотреть на них, как на собственность, употребили в дело все преимущества сильного, чтоб удержать их на землях, или ограбить до последних животов. [40] Это к прежним беднякам прибавило новых, равно ожесточенных, равно наклонных к бродяжничеству и готовых на все злодейства, внушаемые притеснениями сильных и безотрадным отчаянием. Но всего более размножилось этих опасных для общества и государства людей во время голода. Богатые владельцы, обрадовавшись учреждению холопьего приказа, закабалили себе еще со времен Фёдора всех вольных слуг, которыми обыкновенно бывали наполнены дворы боярские. Многие, до общенародной известности нового учреждения, постарались самыми выгодными условиями заманить к себе в дома как можно больше людей, сведущих в ремеслах и искусствах, или отличающихся телесною силою, красотою, ростом, а особливо уменьем рубиться на мечах и опытностью в воинском деле, брали с них насильствами и разными муками служилое обязательство, представляли его в приказ, и лучшие вольные люди делались таким образом вечными холопами. Этого мало: даже люди издревле благородные, владевшие наследственными селами и вотчинами, очутились, с помощью приказа, рабами бессовестных богачей. Когда же настал повсеместный голод, помещики безбожно выгоняли этих несчастных из домов, иные, правда, с отпускными, но большая часть и под грозою общего бедствия коварно рассчитывали, что без отпускных можно будет в лучшую пору опять взять их к себе, а с теми, кто приютил их в голодное время, завести выгодные тяжбы [41] . Изгнанные таким образом холопи должны были или погибать от голоду, или хвататься за все возможные средства к существованию. В годину общего замешательства по дорогам было везде просто, без застав, и они уходили на границы государства, особенно литовскую украйну, где малолюдные пустыни давали безопасное убежище для всякого преследуемого законом и были удобны к заведению разбойничьих шаек. Туда же пробирались и холопи бояр опальных, Романовых, Черкаских и других, пылая ненавистью к Борису и нося на теле следы пыток за господ своих. Борис, запретя кому бы то ни было принимать к себе этих холопей, заставил их скитаться без пристанища и сам приготовил себе в них мстителей.

Но и без них, и без разного рода людей, бежавших от закрепощения, и без нищих бродяг, скоплявшихся во время голода в притоны по лесистым пустыням, вся пограничная от Литвы сторона полна была выходцев, более или менее неприязненных к правительству, недовольных настоящим порядком вещей и жаждущих какой-нибудь перемены. Еще Иоанн IV, с намерением заселить литовскую украйну, или северскую землю, людьми, способными к защите границ, не велел преследовать бегавших туда от казни преступников; а таких людей в его грозное царствование было довольно, и Северия год от году наполнялась так называемыми казаками, людьми бездомными, которых все имущество составляли конь да оружие, которые во всякое время готовы были переменить место жительства и не разбирали средств существования. Много казаков рассеяно было и по внутренним областям государства. Одни из них вступали в царскую службу, другие нанимались батраками к людям земским; но большею частью эти бездомные люди тяготились добывать трудовой хлеб, бродили из места в место и жили неизвестно чем, до тех пор, пока попадались полиции и гибли на виселицах, или спасались бегством на пограничье государства. Происхождение этого вредного скопа ленивых и своевольных бродяг теряется в отдаленных временах княжеских усобиц, когда каждому удельному князьку нужна была толпа отважных людей, готовых следовать всюду за предводителем. Когда же самодержавие, обняв Россию, уничтожило старый порядок вещей, эти толпы очутились без дела, перебивались в дикой бедности разбоями, пробовали служить и работать, бросали тяжкую службу, воровали, грабили, разбойничали, скрывались от преследования властей законных и долго были для России злом неискоренимым. Теперь ватаги их умножились в украйне и счисленными выше выходцами и скоро дали царю понять грозное свое значение для государства. Не было от них проезду по дорогам; злодеи, презирая меры правительства, пробирались даже во внутренние области, грабили и убивали под самою Москвою. Наконец, под предводительством Косолапа, или Хлопка, вышло из украинских притонов целое войско вооруженных бурлак. Царь должен был выслать против них сильную рать, под начальством главного воеводы, Ивана Федоровича Басманова. Сражение произошло вблизи столицы; Косолап смело ударил на царскую рать и долго не давал ей оправиться. Стыд уступить бродягам заставил воинов сражаться до последней крайности. С обеих сторон пало много народу, сам воевода Басманов убит в сече; наконец царская рать сломила разбойников, захватила в плен Косолапа, покрытого тяжкими ранами, гнала и секла без пощады его ватагу. Как ни много, однакож, истреблено этого сброду в битве и на побеге, украинские притоны по-прежнему кипели хищною вольницею. Неудача под Москвою, смерть многих товарищей, павших в сече, и казнь захваченных в плен еще усилили её злобу. Разбойники чуяли и свою силу, и расстройство общественных основ, тешились мелкими грабежами и сбирались помянуть Косолапа страшною тризною. Самоуверенность их была тем дерзостнее, что тогда носилась уже везде молва о спасении Угличского царевича.

Дьякон Григорий, прежний Юрий Отрепьев, не долго мог играть роль патриаршего книжника: мысль о царственности не давала ему покою. Всеобщая тревога по случаю голода, смущение правительства, грозное накопление голодного и нищего народу, заметная повсюду шаткость общественных основ — все это действовало чудно на душу мечтательного инока. Разгоряченный привычною думою ум его видел во всем этом действия промысла небесного, который спас его от ножа убийц, провел невредимо через падавшие под грозою хищника дома вельмож, сохранил от кровавых рук нового Ирода, бодрствовал над ним всюду — и в кельях монастырских, полных доносчиками, и в дремучих лесах, посреди безумно накликаемых им на себя опасностей. Когда вся Русь была в унынии и страхе от голоду, от увеличивающейся нищеты, от повсеместных злодейств, один Отрепьев торжествовал: жаркие молитвы его, казалось, были наконец услышаны Небом: хищник престола и самое царство, непознавшее своего царя, карались бедствиями, равными Египетским. Он видел уже колебание власти Борисовой, предчувствовал свое величие и, в обаянии юношеской мечтательности, высказывал даже перед братиею свои надежды.... Монахи слушали его бред со смехом и негодованием; иные, просто считали его дьявольским сосудом, погибшею душою, человеком, в которого вселился бес; и, как в те времена доносов всякое неосторожное слово замечалось и разносилось в тысячу мест, то слух о странных речах дьякона Григория скоро достиг до ростовского митрополита Ионы. Митрополит передал их патриарху Иову, но Иов принял эти речи, как не стоящую внимания болтовню молодого человека. Тогда Иона счел нужным донести самому царю, что Отрепьев «готовит себя в сосуд дьяволу.» Как ни дика была мысль, забравшаяся в голову чернеца, однакож осторожный Борис не оставил его без преследования. Отрепьева велено схватить и заточить в Белозерский монастырь, на вечное покаяние. Дело это возложено было царем на дьяка Смирнова-Васильева. Но Смирнов, видно, был тайный приверженец Шуйского: он замедлил исполнением царского указа и дал Отрепьеву время бежать из монастыря.

Очнувшись от своей мечтательности, легкомысленный чернец не знал сперва, что с собой делать и где укрыться от беды, бросился в один, потом в другой монастырь, но, чувствуя везде опасность своего положения, опять возвратился в Москву, где жили дознанные его благоприятели. Надежда его не обманула: Шуйский назирал каждый шаг его и приготовил ему здесь двух спутников, опытных в бродяжнической жизни, чернецов Мисаила и Варлаама. Не известно, знавал ли Отрепьев прежде Варлаама, но Мисаил был давний его знакомец. В миру он звался Михаилом Повадиным и служил у князя Ивана Ивановича Шуйского. Есть основание думать, что это был один из тех клевретов, посредством которых знатные люди покровительствовали самозванцу и направляли шаги его: он вместе с Отрепьевым подпал подозрению и преследованию Борисову во время падения Черкаских и других именитых бояр [42] , так же как и Отрепьев, укрылся от беды в монастыре и теперь снова избран был путеводителем старому знакомому. Каждый из трех товарищей имел причину искать убежища вдали от столицы. Отрепьев объявил, что его преследуют за его дарования в сочинении канонов святым; Варлаам и Мисаил, как люди питающиеся щедротами благочестивых людей, желали найти страну не столько потерпевшую от голоду, как примосковские области. Не трудно было Мисаилу уверить Отрепьева, что в северской земле города Путивль, Чернигов и другие «кипят обилием всех благ земных», он сам одну Северию с её дремучими лесами, безладьем народонаселения и разбойничьими притонами, опасными для царских сыщиков, считал надежным для себя убежищем. Все три путника поклялись, на паперти Троицкой церкви на рву, быть верными друг другу и с образом Богоматери, для удобнейшего сбору подаяний, отправились в путь. [43] Это было в феврале 1602 года.

Шуйский был уверен, что Отрепьев не замедлит открыться в царственном своем происхождении толпам отважных казаков и бурлак в Северии; но Мисаил не знал, какое возложено на него дело. Он был беззаботный весельчак, не простиравший своих мыслей далее кружки вина: таким он почитал и Отрепьева. Но Отрепьев много переменился с того времени, как он знавал его в миру: сделался воздержен, скрытен и задумчив; только врожденная пылкость характера и раздражительность, от противоречий жизни, изменяли иногда его обыкновенному поведению. Мисаилу и Варлааму не нравилось его, как они понимали, святошество [44] , и они не раз на него восставали; впрочем это не мешало им странствовать вместе. Они прошли города: Брянск, Путивль, Новгород Северский, и, между тем как Мисаил с Варлаамом пресыщался гостеприимством в монастырях и собирал «подаяние на церковь» в городах и селах, Отрепьев узнавал положение страны и характер её народонаселения. В его уме уже роилась мысль — поднять своим именем на Бориса толпу недовольных. Северская земля, с обширными незаселенными пустынями, с дремучими лесами и непроходимыми болотами, показалась ему очень удобною для борьбы с сильным врагом; но он не знал еще здесь ни одного казацкого притона; нужно было время, чтобы, перерядясь из рясы монашеской в одежду наездника, вызнать между товарищами надежных сподручников, готовых на все для царевича. Между тем разнесся слух, что по границам ищут каких-то беглецов московских. [45] Не найдя еще орудий для своего замысла и не зная, как совершить его, Отрепьев боялся попасть в руки царским сыщикам посреди шатких еще своих соображений, и воспользовался первым случаем перейти за рубеж, в Литву. Товарищи его, испуганные также вестью о преследовании беглецов, решились перейти вместе с ним за границу и обождать в Киеве, пока откроется, кого именно нужно правительству [46] .

В Киеве чернецы нашли гостеприимство в Печерском и Никольском монастырях и прожили три недели. В это время Отрепьев успел познакомиться с людьми различных религий и званий; от каждого старался приобресть нужные ему сведения, каждого испытывал, не может ли кто ему пригодиться. Всего более сошелся с запорожскими казаками [47] , которые обыкновенно приходили в Киев толпами на поклонение святыням. Он сообщил им, в виде молвы, историю спасения Угличского царевича и узнал от них, что донские и низовые днепровские степи полны выходцев русских, готовых постоять за сына Иоаннова против Бориса. Мысль соединить эти буйные сборища с северскою вольницею под свое предводительство образовалась тогда в уме искателя престола. Он обещал запорожцам привести царевича в самую Сечь [48] и советовал распускать об этом молву по всем куреням на Запорожье и на Дону.

Между тем Отрепьев успел приобресть благосклонность воеводы Киевского, князя Василия Константиновича Острожского, которому полюбилась его начитанность церковных книг и красноречие в религиозных беседах. Князь Острожский, известный ревнитель православия, пригласил его с товарищами в свой замок, Острог, на Волыни. Отрепьеву это было нужно: не переставая распускать за тайну слух о спасении Дмитрия, он наблюдал, каково принимается эта новость литовскими дворянами. Отзывы панов благоприятствовали его цели: каждый принимал участие в чудной судьбе царевича, каждый, по-видимому, рад был поддержать права его. Многочисленный класс шляхты, пренебрегающей земледельческими работами и ремеслами, бедной, праздной, драчливой и своевольной, готов был также служить его замыслам. Одна уже надежда на поживу в соседнем государстве могла привлечь это воинственное сословие под его знамя. Отрепьев, однакож, чувствовал, что ему не достает некоторых знаний для предводительства иноземным ополчением; и вот он уходит тайно из Острога, забивается в глубину Волыни, в городок Гощу, и, переменя монашескую рясу на светское платье, учится в тамошней школе по-польски и по-латыни. А чтобы скрыть себя от всяких преследований, которых мог опасаться, убедил еще прежде странствующего монаха Леонида называться везде Григорием Отрепьевым.

Проведя осень и зиму в Гоще, весною 1603 года пускается он в новую школу, на Запорожье. Дальний путь по стране неизвестной, через пустынные степи, на которых нередко мелькают татарские разъезды, не устрашает его. Он привык быть одиноким с своею тайною думою, посреди дикой природы; он терпеливо переносит голод и жажду, смело пускается вброд через болотные затоны и вплавь через глубокие реки, подобно дикой птице угадывает инстинктом путь к желанному месту и наконец достигает пристанища вольной ватаги запорожцев.