Чтение онлайн

Заставя таким образом все государство славословить свое имя, присутствуя невидимо во всех беседах, где царствовали недоверчивость и боязнь, Борис думал вселить любовь к себе посредством привычки, — провести ее к сердцам посредством слуха, как будто люди — бессмысленные инструменты, которые можно настраивать на любой лад; но вселял только ненависть. В то время, как уста произносили установленную формою молитву, в сердцах кипели тайные проклятия. Славили и благословляли царя публично, но тем больше злословили в тайных приятельских кружках, недоступных для доносчиков. Умы были смущены; все чувствовали гнетущую их тяжесть царской подозрительности. Борис с своими хитросплетенными сетями, раскинутыми по всей Руси, с своими лицемерами и доносчиками, рассеянными во всех сходках и беседах, казался ужаснее самого Иоанна Грозного. Недоставало только опричнины, но и она явилась, только в ином, ненавистнейшем для народа виде. Уже давно Борис не доверял москвитянам, не смотря на восторг, с которым они приняли его на царство. Как фигляр, двигающий пружинами, равнодушен к действию своих кукол, так и он, чем с большею хитростью играл чувствами и умами подданных, тем менее верил их искренности; стал редко показываться народу, безвыездно жил во дворце, охраняемом днем и ночью многочисленною стражею стрельцов, и, если выходил в церковь, то не иначе, как окружась густой толпою телохранителей. Но и стрельцов наконец начал он опасаться: не верил, чтобы русская душа не откликалась русской; боялся, чтоб народная ненависть миллионов людей не сообщилась и приближенным к царю тысячам. Итак, оставя стрельцов сторожами второстепенных постов дворца, составил он себе отряд телохранителей из одних иностранцев. Как много придавал он важности этой гвардии, видно из приема в нее тридцати пяти ливонских дворян, бежавших в Россию от польских насилий. Беглые немцы, в бедных, поношенных платьях, были представлены царю в собрании двора. Они стыдились своего убожества и явились на аудиенцию только по милостивому царскому приказанию. «Меня трогает», сказал им царь, «несчастье, которое принудило вас покинуть родину и собственность, и вы получите втрое более того, что потеряли в своем отечестве. Вас дворяне, я сделаю князьями; вас граждане, боярами; ваши жены в моем царстве будут свободны; одарю вас землею, слугами, работниками; одену в бархат, шелк и золото; наполню пустые кошельки ваши деньгами; я вам не царь, не господин, а истинный отец; вы будете не подданные, а немцы, дети мои; никто, кроме меня, не станет судить и рядить ваших споров; дарую вам свободу в богослужении. Присягните только Богом и верою своею не изменять ни мне, ни сыну моему, — не уходить тайно к туркам, татарам, персам, шведам, полякам, — не скрывать, если узнаете какой против меня замысел, — не посягать на мою жизнь ни ядом, ни чародейством.» Эти слова записаны очевидцем сцены, Мартином Бером. Все обещанное было исполнено. Немцев разделили на четыре статьи: в первой были старшие и знатные дворяне, — им, сверх ежемесячного содержания и богатых даров, давалось по 50 рублей (на нынешние деньги 600 р. сер.) годового жалованья и 800 четвертей земли (400 десятин) с сотнею душ крестьян, в потомственное владение. Ко второй статье причислены были дворяне средних лет, — им отпускалось из казны по 30 рублей годового оклада и 500 четвертей земли с 50 крестьянами. В третей статье были, молодые дворяне и заслуженные солдаты, — эти получили по 20 рублей годового жалованья и поместье с 30 крестьянами. Четвертая состояла из слуг, — они получали по 15 рублей годового жалованья и 300 четвертей земли с 20 крестьянами.

Как случалось всегда и везде, где государи вверяли охранение своей безопасности страже иностранных наемщиков, природные подданные пришли в негодование. Разумеется, они сохраняли его в тайне, но тем не менее вредны были царю последствия народного неудовольствия. Ко всему прежнему причлась еще особенная любовь Годунова к немецким его медикам, которые были у него в такой чести, были осыпаны столькими милостями, что казались князьями и боярами. Он видался с ними ежедневно, любил беседовать о политике, о вере и, по их просьбе, позволил даже построить лютеранскую церковь под Москвою. Последнее больше всего не полюбилось православным. Глухой ропот, едва уловимый для слуха шпионов проносился в народе. Шуйский все это принимал к сведению и заботливым оком назирал своего питомца. Донос, о каком-то умысле Юрия Отрепьева, во время ареста князей Черкаских, потерялся во множестве новых изветов и был забыт, между тем как он скитался по монастырям. Борис, за толстою стеною немецких алебардщиков, слабее настороживал теперь слух, не шевелится ли где злой умысел. Монах Григорий безопасно явился в самой Москве, в Чудовском монастыре: путь ему пролагала рука сильная. Он сделан дьяконом и взят в палаты к патриарху Иову для книжного дела. За широкой рясой этого ревностного слуги Борисова, ему нечего было бояться шпионства, проведенного и в самые монастыри. В мирном приюте патриарших палат, отважный, пламенный юноша готовился на дивный свой подвиг и, подобно хищному зверю, выглядывал, как бы схватить страстно алкаемую добычу.

Мы были заняты до сих пор царем Борисом, как человеком; обратим теперь внимание на его деятельность государственную. С этой стороны он не обманул надежд земли своей. Глядя на государство, как на наследственную собственность своего рода, Борис неусыпно заботился о лучшем его устройстве, о заселении пустынь, об увеличении источников обогащения, поощрял торговлю, устраивал речное судоходство.

Хозяйственная деятельность его обратилась преимущественно на зауральские страны, богатые предметами заграничной русской торговли. Предстояло — уничтожить царя Кучума, еще державшегося на берегах Оби с толпою своих приверженцев, и обрусить Сибирь построением городов и введением правильных торговых сообщений. То и другое было достигнуто, к славе царствования Борисова. Воевода Воейков разбил Кучума на голову, захватил в плен все его семейство и отправил в Москву; Кучум сам-треть бежал к ногаям и погиб в степях. Покорив таким образом окончательно всю обширную северную Азию, Борис построил в ней города: Верхотурье, Мангазею, Туринск и Томск. Объявлены особенные льготы купцам, промышленникам, ремесленникам и всякого свободного звания людям, желающим туда переселиться. Много нашлось охотников поискать счастья в дальных странах; сибирские татаре, остяки, вогуличи скоро перемежились людьми с русскою речью и с русскими понятиями о царе и государстве. Азиатская торговля пошла год от году сильнее и прибыльнее казне.

Другой заботою царя на востоке было подчинение ногаев. Эти полудикие ордынцы разделялись на три улуса, из которых только один принадлежал России. Он назывался волжским, или уральским, и кочевал в астраханских степях, у моря, по Тереку, Куме и Волге. Другой улус, азовский, кочевал у Азова, завися от турков и крымцев; третий, альтаульский, занимал степи у Синего моря, или Арала, и был в тесных связях с Бухариею и Хивою. Борис вооружал своих ногаев против азовского улуса, ссорил, посредством астраханских наместников, его старшин между собою, напускал на него донских казаков и довел до того, что азовский улус обеднел, запустел и крымский хан лишился в нем сильного орудия против России. Альтаульский улус, напротив, Борис старался привлечь в подданство России ласками; поддерживал дружеские связи его с волжскими ногаями, а этих между тем заохочивал к вывозу в Россию бухарских и хивинских товаров позволением торговать в Астрахани без всяких пошлин.

Далее по той же черте, Борис желал примкнуть к своему государству единоверную Грузию, которая чувствовала симпатию к христианской державе и с каждым годом подпадала более и более под власть иноверных соседей, турков и персов. Еще в царствование Фёдора грузинский царь Александр поддался России, в надежде спасти еще царство от угрожающего ему магометанства и порабощения. Приняв это подданство, московское правительство должно было защищать Грузию от двух сильных её соседей, и, как ни тяжело было двигать войска в такую даль, однакож русские, по воле царя Бориса, принялись за дело единоверцев дружно: укрепили Тарки, заложили крепость на Тузлуке; работали и в тоже время сражались, оттесняя в дальние ущелия дагестанских горцев. Персы и турки между тем употребляли свои средства не дать России утвердить владычество её между Каспийским и Черным морями. С одной стороны персидский шах Аббас вооружил против Александра сына его, магометанина, — несчастный старик погиб самою горькою смертью; с другой турки вытеснили русских из крепостей; семь тысяч их, пробираясь из Дагестана в Астрахань под начальством Бутурлина, были окружены кумыками, лезгинцами, аварами, сражались отчаянно и пали в сече. Борис не оставил бы ни шаха, ни турков без отмщения, но это происходило в 1605 году, а тогда ему было уже не до Грузии. После же гибели дома Годуновых, Россия более столетия не заботилась об этой стране, и закон Магометов до конца уничтожил в ней христианство.

С юга государство Борисово было спокойно. Крымцы не смели прервать заключенный с ним мир. Их удерживали от набегов и новые крепости на границах, и нападения донцов, не дававших им покою. Татаре, со времен Годунова, стали нестрашны для России.

В заключение обзора политики Годунова с народами неевропейскими, скажем, что, дорожа больше всего миром, он до самой грузинской катастрофы продолжал вести дружеские переговоры с шахом персидским, а турецкого султана уверял в добром расположении, не смотря на его враждебные действия. Годунов тем более желал казаться туркам соседом незлопамятным и дружелюбным, что надеялся поднять на них грозу со стороны Европы, в добавок к Персии, которую постоянно побуждал к войне с султаном.

В Европе не было почти государства, с которым бы не имел он дела: угождал императору, чтоб подвинуть его на турков; у герцога флорентийского просил искусных художников; с ганзейскими городами договаривался о торговле; с Елизаветою английскою вел дружескую переписку и за её лесть позволял англичанам выгодно торговать в России: с Даниею сближало Бориса двойное сватовство; Польша и Швеция, враждуя между собой, искали обе дружбы царя московского, и Борис, грозя то полякам, то шведам заступничеством за противников, надеялся выманить Ливонию у одних, или Эстонию у других; между тем держал их в равновесии, потому что решительное торжество той, или другой стороны соединило бы Швецию и Польшу под одну власть, а это было бы опасно для России. Главной чертою внешней политики Бориса было желание мира со всеми державами. Это было нужно ему и для утверждения его царственности в умах народа, и для приведения государства в лучшее устройство — укреплением границ новыми городами, распространением торговых сообщений, учреждением горных промыслов, заведением в России школ для народного образования вообще.

Строение городов и распоряжения по торговле шли у него успешно, но введение иностранной образованности в России встретило препятствие со стороны духовенства, которое боялось, чтобы вместе с иностранною образованностью не явились новые толкователи веры. На предложение царя патриарх и митрополиты объявили, что в обширном русском государстве доселе господствовало единоверие и единонравие, а как настанет разноязычие, то все это разрушится. Борис дорожил духовенством, не хотел раздражать его, отложил намерение вызвать в Россию просвещенных людей из Германии, Италии, Франции, Англии, ограничился только приглашением к себе на службу искусных рудокопов, суконщиков и других мастеров из Любека; а чтоб иметь образованных людей, для необходимых надобностей государственных, отправил за границу 18 молодых дворян. Ни один из них однакож, по окончании срока учения, не возвратился в отечество: так был страшен для них царь, видевший везде против себя злые умыслы и внимавший самому низкому доносчику, — так мало ожидали они приязни от земляков, предубежденных противу всякой иноземной мудрости. К тому же молодые люди оставили Русь среди ужасов разврата народного, порожденного повсеместным голодом, — разврата, из которого, казалось, ничто ее не поднимет.

С весны 1601 года десять недель шли беспрерывные дожди, а в половине августа сильный мороз побил неснятый с поля хлеб и все незрелые плоды. Новые посевы не взошли вовсе: так тощи и гнилы были зерна. Цены на хлеб возвысились до неслыханной дороговизны: четверть ржи, стоившую прежде от 12 до 15 денег, стали продавать по три рубля (15 нынешних рублей серебром). Бедные люди умирали с голоду. Борис в этом случае употребил все зависящие от него средства, чтоб остановить страшное бедствие: убедил духовенство и богатых землевладельцев продавать запасы по умеренной цене; из царских житниц в Москве и в других городах также велел продавать хлеб дешево. Но это распоряжение, принеся временную пользу, дало повод к ужасному злоупотреблению: люди денежные, предвидя, до чего еще дойдет голод, скупили по частям большие запасы хлеба и затаились с ними до удобной к обогащению поры. Между тем царь устроил вокруг кремлевской стены четыре казначейства для ежедневной раздачи бедным денег. Уже и прежде он приучил народ к царским подаяниям. [33] Бояре подражали в этом царю, равно как и все богатые москвитяне. Москва была оттого полна праздношатающихся; легкое добывание пищи влекло их сюда из деревень и отучало от работы. Этот сброд тунеядцев каждое утро обступал царских милостынераздавателей. К ним присоединились люди, обедневшие во время голода. Сумма раздаваемых денег ежедневно возрастала. Слух о царской щедрости скоро разнесся во все концы государства; он был, как водится, преувеличен до того, что все бедняки, находившие дома скудные средства питаться, бросили свои работы и пустились с семействами к Москве. Столица полнела голодными толпами, царская милостыня, раздаваемая каждому, недостаточна была для суточного прокормления при дороговизне съестных припасов, а между тем итоги ежедневной раздачи возросли до 30 тысяч талеров. Видя, что государству угрожает запустение, столице наплыв опасного многолюдства, а казне бесполезное истощение, Борис прекратил раздачу денег. [34] Тогда-то начались бедствия, приводившие в ужас современных повествователей. Летом на улицах в Москве видели людей, валяющихся от изнеможения и щиплющих траву; зимою несчастные ели сено; у мертвых находили во рту вместе с навозом всякую, самую отвратительную нечистоту. Жители отдаленных стран, еще не зная о прекращении царской милостыни, влеклись по снежным пустыням к столице, бледные, изнуренные, и встречали на дорогах целые купы мертвецов, сраженных голодом и морозом. От живых узнавали они повесть о путешествии в Москву, о скудном прокормлении там царскою милостынею, о безнадежном возврате на родину, и в отчаяньи не боялись проклинать Бориса, обманувшего их своим милосердием. В то бедственное время казалось делом обыкновенным, если отец бросал семейство, мать отрекалась от детей своих, если на улицах убивали друг друга за ломоть хлеба. Путешественники боялись останавливаться на постоялых дворах; хозяева резали и варили своих гостей; мясо человеческое, мелко изрубленное, продавалось на рынках в пирогах. «Я сам видел ужасное дело», говорит Маржерет, служивший тогда в царской гвардии: «четыре женщины, мои соседки, оставленные мужьями, решились на следующий поступок: одна пошла в рынок и, сторговавши воз дров, зазвала крестьянина на свой двор для расплаты; но лишь только он сложил дрова и явился в избу, женщины удавили его и спрятали тело в погреб, чтоб не повредилось: сперва хотели они съесть лошадь убитого, а потом приняться за труп. Когда же преступление обнаружилось, они признались, что умерщвленный крестьянин был уже третьей жертвою!» Правительство употребляло всевозможные меры наказаний для прекращения ужасных злодейств, совершающихся повсюду, где были сильный и слабый; но что оно могло сделать, когда в сердцах умолк голос человечества и люди унизились до степени диких животных? Страшно вымолвить, что не только человек пожирал человека, но даже родители душили, резали и ели своих детей, а дети родителей. Продать родное дитя за ничтожную цену считалось тогда честною сделкою. Петрей, шведский посланник, видел однажды в Москве истомленную голодом женщину, которая, проходя по улице, схватила зубами собственное дитя, бывшее у неё в руках, оторвала из ручонки два куска, села на дороге и начала жрать их; народ едва мог силою отнять у нее несчастного малютку.

Множество гниющих трупов, разбросанных без погребения по лесам, селам и даже по дорогам, неестественная пища, изнурение физических сил в народе и безнадежное уныние произвели заразительную болезнь, холеру. Люди умирали повсеместно в страшном количестве. В одной Москве погибло от голода и заразы более 500 тысяч человек. Борис, боясь распространения морового поветрия, велел подбирать трупы, завертывать на счет казны в белые саваны, обувать в красные башмаки и хоронить за городом. А чтоб доставить бедным людям средства к пропитанию, заложил огромные постройки. Кроме того, волею и неволею скуплены от казны во всем государстве по низкой цене хлебные запасы у богатых помещиков и монастырей, отысканы в отдаленных местах огромные, поросшие кустарником, скирды ржи и смолочены немедленно; все это доставлялось в столицу и в другие города и раздавалось народу за умеренную цену, а вдовам, сиротам и немцам безденежно. Деятельная заботливость правительства прекратила наконец бедствия голода, но следствия его были пагубны для царя и царства.