Чтение онлайн

Три дня москвичи молились с патриархом в церквах, чтобы Господь смягчил сердце Бориса и внушил ему желание принять венец Мономахов. Так умел Годунов повернуть всею Москвою: его согласия царствовать народ молил у неба, как величайшей милости! Лукавый честолюбец устроил дела так, чтобы восшествие его на престол казалось, делом самого Неба, в следствие неотступных молений всей собранной в Москве русской земли. Исполняя эту часть, как выразился Карамзин, великого театрального действия, духовенство и вельможи объявили Годунову, что он избран в цари уже не Москвою, а всею Русью; но возвратились к народу опять без успеха. Смиренный избранник ужасался высоты, на которую его возводили, назвал своих просителей искусителями, выслал из монастыря и не велел возвращаться. Мог ли после этого усомниться народ, или по крайней мере большинство его, что мысль о престоле в самом деле никогда не входила в сердце Годунова и что неограниченная власть над соотечественниками, равная на земле Божеской, устрашает его душу, святую и добродетельную? Столь высокое понимание царских обязанностей и святости верховного сана, с одной стороны, по рассчету Годунова, должно было заставить народ смотреть на него, как на единственное сокровище добродетели, а с другой — возвести его будущую царственность на высоту, доступную одному благоговению.

Отвергнутые в другой раз, духовные и светские сановники изъявили наружное негодование, определили петь во всех церквах праздничный молебен и обратиться еще раз к милосердию правителя; если ж он и теперь не сжалится, то святители условились отлучить его от церкви, как человека, небрегущего о благе отечества, там же, в монастыре, сложить с себя святительство, кресты и панагии, оставить образа чудотворные, запретить службу и пение во всех церквах; «пускай народ и царство гибнут в мятежах и кровопролитии, а виновник этого неисповедимого зла да отвечает пред Богом в день Страшного Суда!» Это был новый акт «великого театрального действия». Годунов таким образом из алчного властолюбца делал себя, в глазах народа, жертвою, влекомою насильно к алтарю отечества.

Всю следующую ночь не угасали огни в Москве, не прерывались в церквах моления, и на рассвете все обширное Девичье поле перед монастырем снова покрылось народом. Отпев собором литургию в монастырской церкви, патриарх велел нести кресты и образа в кельи царицы. Там, с земными поклонами и слезами, духовенство и знатнейшие сановники опять принялись умолять царицу-инокиню благословить брата на царство. Но Борис просил сестру пощадить его от бремени, превосходящего его силы, и снова клялся, что никогда не дерзал возноситься умом до страшной для смертного высоты престола. Между тем присутствовавшие при этом лицедействии сановники следили за движениями царицы и, когда она оборачивалась к окну посмотреть на народ, махали руками стоящим у окна на крыльце; те делали тот же знак приставам, рассеянным в народе, внутри монастырской ограды и за оградою; а по приказу приставов, все несметное сборище людей повергалось ниц и вопило о милосердии [16] . Кого не потрясло бы это единодушие необозримого сонма соотечественников! Пружины, двигавшие ими, ведомы были немногим. Прочие непритворно умилялись согласным движением сердец, можно сказать, всего населения царства; и когда наконец Борис, с сокрушением сердца, согласился на прошение сестры занять её место на престоле, когда патриарх объявил дворянам, приказным и всем людям, что Бог даровал им царя, общая радость была неописана. Плакали, обнимали друг друга, как будто освободились от величайшей опасности, или поражены неожиданным счастьем. Доведя свое театральное представление до такой чувствительной развязки, Борис, тронутый, по-видимому, до глубины души общим чувством любви к нему, отправился с духовенством и сановниками в монастырскую церковь, подвигаясь не без труда вперед сквозь восторженную толпу, которая теснясь лобзала руки, ноги и одежду своего владыки. В церкви Годунов пал перед древними отечественными святынями, Смоленской и Донской иконами; патриарх благословил его на государство и нарек царем. Процессия возвратилась в город, при звоне всех московских колоколов и радостном крике народа. Годунов остался еще на несколько дней в монастырском уединении. Верный своим соображениям, он не спешил облачаться в царское величие, которое принял с такими многочисленными предосторожностями.

В наступившую масленицу Москва увидела своего царя. Еще за городом встретили его купцы с богатыми подарками. Борис принял один хлеб, отказался от золотых и серебряных кубков, от соболей и жемчуга, ласково благодарил за все и сказал достойные царя слова: «Богатство мне приятнее в руках народа, нежели в казне.» Встреченный потом духовенством, синклитом и народом, молился с ними в Успенском храме, принял в другой раз благословение на царство от патриарха и поздравления граждан, поклонился гробам прежних царей московских, потом предписал боярской думе управлять государственными делами и возвратился в монастырь к сестре. Там, утешая печальную вдову, Борис неусыпно занимался делами, часто приезжал и в самую думу, но отклонял просьбы духовных и светских сановников переехать с семейством в царские палаты. Он и теперь казался до того равнодушным к верховному сану, что снова просил освободить себя от этого бремени. А между тем предложена была москвитянам для присяги на верность царю крестоцеловальная запись, показывающая лучше всего, как дорожил он престолом. В этой записи выразились и недоверчивость его к народу, свойственная лицемерам, оскорбительная для честных людей, и суеверные понятия тогдашнего времени. Присягающий, например, должен был говорить по ней следующее: «Также мне над государем своим, и над царицею, и над их детьми ни в еде, ни в питье, ни в платьи, ни в ином ни в чем никакого лиха не учинить и не испортить, и зелья лихого и коренья не давать; а кто мне станет зелье лихое или коренье давать, или мне станет кто говорить, чтоб мне над государем своим, и над царицею, и над их детьми какое лихо учинить, или кто захочет портить, и мне того человека никак не слушать и зелья лихого и коренья у того человека не брать; да и людей своих с ведовством и со всяким лихим зельем и с кореньем не посылать, и ведунов и ведуней не добывать на государское и на царицыно, и на царевичево, и на царевнино на всякое лихо; также государя своего и его царицу, и их детей на следу всяким ведовским мечтанием не испортить, ни ведовством по ветру никакого лиха не насылать и следу не вынимать ни которыми делы, ни которою хитростью; а как государь царь и его царица, и их дети куда поедут, или пойдут, и мне следу волшебством не вынимать, и всяким злым умышлением и волшебством не умышлять и не делать ни которыми делы, ни которою хитростью, по сему крестному целованию; а кто тако ведовское дело похочет мыслить, или делать и я то сведаю, и мне про того человека сказать.»

Наконец апреля 30 Борис торжественно въехал в столицу и встречен был опять всеми сословиями. Он вышел из великолепной колесницы и подошел к народу, держа за руку девятилетнего сына, Фёдора, а другой рукою ведя пятнадцатилетнюю дочь, Ксению. Не столько для самого себя, сколько для них, добивался он царского сана, и радовался теперь больше как отец, нежели как честолюбец: не знал он, какую страшную участь уготовил своему семейству вместе с царским величием! И кто бы, глядя тогда на этих цветущих красотою и счастливых детей, мог предсказать, что отец, по ступеням трона, ведет их на мучительную казнь! Кто бы сказал, что так недолговечны будут величие и жизнь самого Бориса! В то время он был еще в цвете мужественных лет и здоровья. Высокий рост, выразительная физиономия, красота очертаний лица редкая, а больше всего величавый вид и повелительный взгляд возвышали его и без блистания царских одежд над окружающими. Народ глядел на него и на детей его с восторгом, видя в этом новом царственном поколении залог спокойствия и счастья государственного. Торжество его было истинное.

Опять были поднесены царю богатые дары от народа, и опять царь и дети его приняли только хлеб: Борис хотел казать себя блюстителем общего благосостояния, равнодушным к личному обогащению. В церкви Успения патриарх в третий раз благословил его на государство и, в знак царственности, возложил на него священный крест митрополита Петра. Потом был общий пир у царя для духовных и светских, для знатных и простолюдинов. Всех угощали с беспримерною щедростью.

Прошло уже полтора месяца со времени избрания царя, но Борис всё еще медлил полным царским венчанием. Он подтверждал на деле свою неохоту царствовать; трудился усердно над делами правления и, казалось, очень мало заботился, что власть его не освящена еще торжественным помазанием. По-видимому, его гораздо сильнее занимали слухи о приготовлениях крымского хана к набегу на Россию. Он с умыслом преувеличил важность полученных из пограничья донесений и заставил всех думать, что отечеству угрожает великая опасность. В памяти москвитян свежо еще было воспоминание о битве с татарами под самой столицею, в 1591 году. Вспомнили действия Бориса в то опасное время, боялись нового нашествия хана, и возложили теперь всю надежду на доказанную уже мудрость царя. Настроя таким образом умы, Борис предписал всем воеводам — выслать на берега Оки стрельцов, казаков, дворян, детей боярских и людей даточных с монастырских поместьев. «Пускай», говорил он, «воеводы не считаются старшинством рода и не спорят о местах. Всеобщее повиновение будет знаком единодушного желания видеть меня на престоле.» Трудно было боярам переломить родовую гордость и нести службу без мест; права местничества были для них так важны, что из-за них они осмеливались иногда не слушаться и самого Иоанна Грозного. Но на сей раз никто не дерзнул ослушаться первого повеления нового царя. Дворяне и боярские дети явились в войско со всеми слугами, годными к ратному делу, на лучших конях, в богатых доспехах. Все ополчение простиралось до полумиллиона воинов: сила, дотоле невиданная в государстве.

В те времена Россия была обитаема к югу только на 700 верст от Москвы, до Ливен. Более южные степные города: Курск, Оскол, Царев-город и другие были только укрепленные пограничные пункты посреди степей. Да и все прочие города за Окою назывались степными и только на некоторое расстояние были окружены обработанными землями [17] . В каждом из пограничных городов были свои воеводы и осадные головы, с отрядами боярских детей, городовых казаков и стрельцов. Сверх того, по всему пограничью устроены были в трудных для обхода местах рвы, засеки, забои [18] на реках и другие полевые укрепления, охраняемые стражею, для предупреждения внезапного вторжения неприятелей. В каждом сторожевом укреплении стояло несколько казаков, или севрюков (людей оседлых) под начальством заставного головы из боярских детей. Они назывались станичными и сторожевыми, в отличие от стрельцов и собственно городовых, или полковых казаков и севрюков, которые содержались только для защиты города и для отражения неприятелей на границах. Кроме сторож, укрепленных засеками, рвами, речными забоями и т. п., дня на четыре или на пять езды от городов, нередко и ближе, учреждены были подвижные притоны, каждый из нескольких станичных казаков. Казаки эти выбирали для своих наблюдений возвышенный кряж земли, или старинный курган, или дерево на открытом, усторожливом месте. Одна лошадь стояла всегда оседланная; сторожа попеременно взлезали на дерево и смотрели во все стороны. Едва вдали покажется пыль, сидящий на вершине дерева слезает вниз, вскакивает на лошадь и скачет к другому подобному притону, отстоящему обыкновенно на 8, на 10 и до 40 верст; завидя соседний пост, кричит издали и показывает рукою, с которой стороны виден неприятель. Тамошний сторож с вершины дерева издали замечает вестника и, лишь поймет из слов его, или знаков, откуда поднимается пыль, велит своему товарищу скакать далее. Так в несколько часов весть о набеге достигает ближнего города, а скоро и самой Москвы. Оставшиеся сторожа скрываются в траве и, когда орда проедет мимо, выходят на следы, угадывают приблизительно число неприятелей, по широте и глубине протоптанной ими тропы, скачут тайными путями и друг через друга доставляют весть главным сторожевым отрядам. Кроме этого быстрого маневра, станичные казаки, не ожидая, пока неприятель покажется в виду самой сторожи, рассылали от поры до поры вправо и влево верховых. Пробегая по известным степным путям, или сакмам, эти верховые встречались с рассыльными из соседнего пункта, менялись доездными памятями и возвращались назад. Таким образом степные дороги, по которым татаре хаживали в Русь [19] , пересекались беспрерывными линиями разъездов. [20]

Все эте сторожи, станицы и разъезды были в большом движении, когда полумиллионная рать Борисова двинулась к внутренней линии пограничных городов, отделенных от степей Окою. Главному стану назначено быть в Серпухове, правой руке в Алексине, левой в Кошире, передовому полку, или авангарду, в Калуге, сторожевому полку, или резерву, в Коломне. Получились новые вести, что степные сторожи снялись с мест и бегут перед татарами. Тогда сам царь, в сопровождении почти всего двора и многочисленного конвоя из жильцов московских, выехал из Москвы в Серпухов. Там, в виду диких степей, устроен был на лугах Оки реки обширный лагерь. Шесть недель простоял Борис в поле, собирая известия, рассылая грамоты воеводам городов, лежащих за Окою, усиливая подкреплениями отдаленные степные пункты, делая смотры войску и угощая каждый день под шатрами не менее десяти тысяч людей на серебрянной посуде. Сперва приходили в царский лагерь тревожные известия, что татаре в движении, что хан уже выступил в поход; потом слухи затихли, отдаленные сторожи не видали на сакмах никаких неприятелей и войско мирно пировало с ласковым своим царем, под ясным степным небом. Развязка грозного ополчения была такова, что, вместо второго Мамаевского нашествия, явились от хана послы с мирными предложениями.

Торжество оттого было не меньшее: все славили царя, одной грозою своей силы ужаснувшего врагов, защитившего Русь от нашествия татарского, от огня, меча и плена. Ханских послов, начиная с отдаленного сторожевого пункта, вели, от засеки к засеке, от станицы к станице, через укрепленные степные города. Везде перед ними показывались разъездные дружины на красивых конях, хорошо вооруженные; в засеках и окопах велено было стрелять и делать громкие оклики. Русская земля показалась татарам укрепленным станом. Когда ж приблизились они к Серпухову, куда сошлись между тем все полки, их поразил грохот ста пушек. Восходящее солнце озарило ложащийся по сырой траве дым и за ним необозримые ряды войска, выстроенного в боевой порядок. Смешавшихся от изумления и страха послов провели, под громом артиллерии, сквозь все полки; царь принял их величаво, в полных доспехах, в золотом шлеме, под великолепным шатром, в кругу своих полководцев и придворных; потом роскошно угостил и отпустил к хану с русскими послами, для утверждения его союзной грамоты присягою. В тот же день Борис дал обед всему полумиллиону своих воинов, наградил чиновников, простился и уехал в Москву, довольный произведенным впечатлением на войско и на всю «землю». Но войско, замечает летописец, радовалось потому, что ожидало от него и впередь таких угощений и жалованья.

Возвратясь в Москву, Борис наконец венчался на царство с обыкновенною в таких случаях торжественностью. Под влиянием общего восторга и собственного радостного чувства, он забыл свою роль равнодушия к царскому венцу и, как бы в благодарность за него своим избирателям, воскликнул: «Отче великий патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве нищего, или бедного: последнюю рубашку разделю со всеми!» Упоенный торжеством своим, Борис дал и другой обет — в течение пяти лет не казнить преступников смертью, а ссылать в отдаленные области. В тот же день пожалованы ближние вельможи в высшие чины, московские купцы освобождены от платы пошлин на два года, казенные земледельцы от податей на год, а для крестьян господских установлено, сколько им работать и платить господам безобидно. Трехдневный пир во дворце заключил торжество венчания.