Чтение онлайн

— Говорят, будто его величество уже сослан на острова Оки, куда даже люди не приезжают, так почему в столице должен оставаться один я? Увы! Я хочу, чтобы меня тоже сослали в края поблизости от той провинции, где изволит пребывать государь! По крайней мере, тогда я хоть мимоходом буду узнавать о судьбе августейшего, — и слёзы у принца текли, не переставая.

— В самом деле, если бы Нобуакира сказали, что Сиракава, где в заточении изволит пребывать государь, находится близко от столицы, почему бы ему не сопровождать вас туда? — молвил ему его милость Нобуакира, обливаясь слезами, но даже если бы мы находились в месте, близком к обители государя, мы вряд ли смогли бы, держась друг за друга, узнавать о нём подробности. Однако же место, называемое Сиракава, находится в нескольких сотнях ри от столицы. Потому-то закононаставник Ноин [328] и сложил такие стихи:

— Из них можно узнать, что путь туда далёк, и есть непреодолимые для путника заставы.

Так он сказал, и принц, сдерживая слёзы, перестал говорить об этом так часто. Прошло некоторое время, и он рассердил Нобуакира, произнеся:

— Значит, Нобуакира не хочет со мной ехать, вот и говорит так. То, что воспевается как застава Сиракава, — это совсем не то, что Вэйшуй у Лояни [329] . Эта застава — местность в провинции Осю. А недавно Цумори-но Куниацу, взяв эту песню за основу, сложил свою:

— Кроме того, собираясь убрать и заменить высохшее дерево сакуры на поле для игры в ножной мяч кэмари возле храма Наивысшей победы, Сайсёдзи, Фудзивара Масацунэ-асон [330] написал:

— Оба эти названия одинаковые, но песни подтверждают, что места разные. Ладно же! Замкнусь в себе и говорить не стану ничего, — так он сказал, обидевшись на Нобуакира, и после этого даже говорить о любви к отцу перестал совсем.

Казалось, всё приводило его в уныние. Время от времени он останавливался у центральных ворот дворца, где, слушая звон вечерних колоколов из дальних храмов, сложил:

Слова сами выходят на волю, когда они движимы чувствами [331] . Это было как стихи взрослого поэта. В ту пору очарованные ими монахи и миряне, мужчины и женщины в столице переписывали их на бумажные салфетки и на веера, и не было человека, который бы при этом не говорил, что это стихи восьмилетнего принца.

В восьмой день третьей луны его императорское высочество Первого принца из Министерства центральных дел услали в Хата в провинции Тоса под охраной Сасаки-таю Токинобу. Он посмотрел на небо, распростёрся на земле и вознёс молитву: «Пусть до сих пор люди умирали от осенних наказаний и бывали погребены подо мхами на равнине Лунмэнь [332] , только я хотел бы, чтобы со мной это случилось поблизости от столицы».

Но тут он услышал, как воины из охраны говорят между собой, что уже завтра собираются отправить в ссылку прежнего императора, утратил веру в молитву и впал в неизбывную печаль. Когда же появилось множество воинов, и паланкин с государем приблизился к центральным воротам, он, не в силах подняться, произнёс в слезах:

В тот же день и принца Второго ранга из павильона Мёхоин тоже сослали под охраной Нагаи-сакон-но-таю-сёгэн Такахиро в провинцию Сануки. Когда этот принц услышал, что завтра его величество получит основания для перемены своего местонахождения, а сегодня Первый принц уже был отправлен в ссылку, сердце его было охвачено болью. Им всем предстоял одинаково горький путь, но отправляли их порознь, и в августейших сердцах царила печаль.

Поначалу из столицы их высочества отправились по отдельности, но вечером одиннадцатого дня и Первый принц, и принц из павильона Мёхоин оба изволили прибыть в Хёго [333] . Здесь Первый принц садился на судно, и говорили, что он должен приплыть в Хатакэ, в провинции Тоса. Монашествующий принц изволил написать ему:

Ответ Первого принца:

Говорили, что местом ссылки для них обоих будет остров Сикоку. Хотелось, чтобы это была по крайней мере одна и та же провинция [334] . Не исполнилось желание их высочеств. Величиной даже с бамбуковое коленце не навеяли утешения ветры с новостями. Первый принц изволил поплыть по волнам, доверившись утлому судну и направился в Хатакэ провинции Тоса, где для него тогда сооружали комнату в особняке Арии Сабуро Саэмон-но-дзё.

В этом Хатакэ с юга возвышались горы, а на севере простирался морской берег. С сосновых веток на створки дверей падала роса, примешиваясь к обильным слезам на рукавах его высочества. Звуки волн, бьющихся в песчаный берег, доносились до самой подушки и во сне только они напоминали, как далека стала дорога в родные места.

Принц из павильона Мёхоин был разлучён с ним и до провинции Бидзэн следовал по суше, а на берегу Кодзима [335] его посадили на судно и доставили в Такума, что в провинции Сануки. Это тоже было место, близкое к морскому берегу, поэтому ядовитые туманы окружали тело принца, миазмы моря были ужасны, песни рыбаков, звуки вечерних пастушьих флейт, лучи осенней луны, падающие на горные пики, на облака и море, — всё это касалось ушей, отражалось в глазах и вызывало тоску. Нечего и говорить, что всё это добавляло принцу слёз.

Что касается прежнего императора, то было решено по примеру годов правления под девизом Дзёкю [336] сослать его в провинцию Оки. Но, наверное, даже в Канто побаивались того, чтобы подданные пренебрегали государем, поэтому на трон возвели старшего сына экс-императора Гофусими [337] , решив, что он может издать высочайшее повеление о переезде прежнего императора. В управлении Поднебесной никаких перемен ждать больше нечего, — считали в воинских домах, — поэтому прежнему императору надлежит принять монашеский сан. И прислали его величеству монашеские благоуханные крашенные облачения [338] . Но августейший изволил сказать, что принятие им монашеского облика случится не скоро.

Он не снял с себя одеяний могучего дракона [339] , каждое утро проводил церемонию омовения, произвёл обряд очищения временной августейшей обители и вознёс моления перед божницей, сооружённой по образцу покрытой известью молельни в Великом святилище в Исэ [340] . Хоть и нет в небе двух солнц, но в стране стало два государя, а воинские дома были обижены и озадачены. Это тоже входило в мудрые расчёты августейшего.