Чтение онлайн

Весной минувшего первого года правления под девизом Гэнко [341] из государства Юань [342] прибыл в нашу страну добродетельный и мудрый наставник в созерцании [343] по имени Цзюнь Минцзи. Хотя прежде никогда не было такого, чтобы иноземный священнослужитель был лично принят Сыном Неба, но этот государь [344] изволил повелеть секте дзэн, чтобы она объяснила ему содержание разных сторон учения, поэтому для беседы о законоучении во дворец пригласили этого наставника в созерцании.

Чтобы церемонию аудиенции разработать до мелочей и не стыдиться за свою страну, все три министра [345] и высшие сановники тоже вышли одетыми в церемониальные платья; писцы из Государственного совета, учёные мужи и стражи были наготове и выглядели величественными. Среди ночи, установив во дворце светильники, впустили наставника в созерцании.

Государь изволил подняться на яшмовый свой престол, во дворце Пурпурных покоев, Сисиндэн. Наставник в созерцании трижды распростёрся в поклоне, возжёг ароматы и возгласил государю вечную жизнь. После этого государь обратился к нему с вопросом.

— Вы прибыли сюда в полном здравии, перейдя через горы, переправившись через моря. Каким способом станет учитель далее вести живые существа?

Наставник в созерцании произнёс в ответ:

— Стану вести с непременной помощью Закона Будды.

Государь снова спросил:

— А как вы даёте наставления именно сейчас?

Ответ был таким:

— В небе все звёзды встречаются на севере. В нашем мире нет такой реки, которая не устремлялась бы на восток.

Когда беседа о Законе завершилась, наставник в созерцании поклонился государю и вышел. На следующий день государь послал главу Ведомства дознаний его милость Санэё присвоить наставнику в созерцании официальный сан. Тогда этот наставник сказал посланцу государя:

— Хотя и говорят, что существует раскаянье вознёсшегося дракона [346] , видно, что сей государь должен во второй раз вступить на престол императора.

Теперь государь, захваченный своими вассалами-воинами, испытывает раскаянье вознёсшегося дракона, однако, как предсказал сей наставник в созерцании, то, что он займёт трон во второй раз и станет девяносто пятым государем, никакого сомнения не вызывает. Поэтому он твёрдо изволил сказать, что ещё долго не примет монашеский облик.

Прошёл слух, что в седьмой день третьей луны прежний император уже изволит переменить место пребывания на провинцию Оки, поэтому императрица под покровом ночи поехала во дворец в Рокухара, и когда её экипаж приблизился к центральным воротам, его величество вышел наружу, а шторы в экипаже государыни были подняты.

Государю благоугодно было оставить императрицу в столице; он продолжал размышлять о своём будущем, которое сложится из скитаний под шум волн на ночлегах скитаний, при свете луны над дальними берегами. Императрица тоже представляла его величество вдали, на далёких рубежах, где нет ни малейшей надежды, а есть ощущение душевных блужданий в долгой безрассветной ночи.

Их ночь всё длилась, они предавались воспоминаниям, вели друг с другом беседы, и тысяча осенних ночей становились одной сплошной ночью. Когда же наступил рассвет, а слова ещё оставались, вести какое-либо разговоры не требовалось совсем, ибо горечь в августейших сердцах не выражалась в одних только словах. Августейшие особы только заливались слезами, когда появились признаки безжалостного рассвета при луне.

Рассвет уже готов был наступить, поэтому государыня вернулась в свой экипаж и поехала назад, произнося сквозь слёзы:

А при заходе солнца, едучи в экипаже на обратном пути, она и не помышляла встретиться когда-либо с государем ещё, и в сердце императрицы царила скорбь.

Когда в седьмой день третьей луны рассвело, более пятисот всадников под командой Тиба-но-сукэ Садатанэ, Ояма-но Горо Саэмона, судьи Сасаки Садо и Вступившего на Путь Доё охраняли путь следования прежнего государя, который менял место своего пребывания на провинцию Оки.

В числе сопровождающих государя были только Главный секретарь Итидзё Юкифуса, младший военачальник Рокудзё Тадааки и из женской свиты — госпожа Самми. Кроме них спереди и сзади, слева и справа его окружали воины в шлемах и доспехах, вооружённые луками и стрелами.

Задевая друг за друга, экипажи направились на запад по Седьмой линии, Ситидзё, потом вниз [347] по Хигаси-но-тоин, а вдоль дороги стояли жители столицы, знатные и простолюдины, мужчины и женщины и без стеснения наполняли перекрёстки улиц голосами:

— Повелителя всей Поднебесной везут в ссылку подданные! Отныне истощится судьба у воинских домов.

Так они плакали и стенали, словно дети, тоскующие по матери, и было жаль слышать их. Даже воины из конвоя все как один вытирали слёзы рукавами доспехов. После того, как проехали мимо постоялого двора Сакура, государь велел опустить паланкин на землю, чтобы поклониться в Яхата [348] . Августейшая молитва была о том, чтобы ещё раз увидеть столицу, вернувшись из этой дальней ссылки.

Тот, кого называют великим бодхисаттвой Хатиманом [349] , был инкарнацией императора Одзина и давал клятву алмазной крепости о защите ста поколений монархов, поэтому он непременно будет иметь в виду своё божественное покровительство Сыну Неба и за пределами его дворца. Так изволил уверенно думать августейший.

Когда государь переправился через реку Минатогава, он изволил посмотреть на столицу Фукухара [350] , и ему утешительно было подумать в связи с нею о том, что Первый министр Хэй Киёмори [351] , держа в своих дланях Четыре моря [352] , перенёс столицу в это низменное сырое место и тотчас же скончался. Он всеми силами бесчестил верхи, и в конце концов, как и следовало ожидать, последовало наказание Неба.

Посмотрев под конец на равнину Инано, государь изволил переправиться через бухту Сума и снова подумать о том, что в старину вокруг военачальника Гэндзи [353] туманными лунными ночами пошли слухи о его связи с дамой. Он провёл на берегу этой бухты три осени. Было такое чувство, что здесь слышен только шум волн. Казалось, будто лишь слёзы падают, а подушка плавает в них. Тоска осенью в дорожных снах кажется такой настоящей!

В утреннем тумане государь проехал бухту Акаси, позади остался остров Авадзи, над соснами Оноэ [354] , что в Такасаго, на который тоже накатывали волны, потом миновали многие горы и реки, склоны Сугисака, наступило время, когда он достиг одной за другою Мимасака и горы Сараяма в Кумэ. На закрытых облаками горах виднелся снег, а в отдалении — горные пики.