Чтение онлайн

— А я ничего не говорю! — возразила Полина Антоновна. — Здесь я с вами согласна. Я не согласна с вами только в одном — почему вы ушли с работы?

— Почему?.. — переспросил Дмитрий Иванович. — А почему можно безнаказанно принести в школу рогатку и стрелять из нее по картинам? Почему можно обругать, оскорбить учителя, издеваться над ним? У нас учительница отобрала на своем уроке у ученика десятого класса постороннюю книгу. Десятого! — Дмитрий Иванович многозначительно поднял палец кверху. — И этот милый ребенок вместо того чтобы извиниться стал требовать книгу обратно. «Не отдадите? Ну, хорошо! Я вам покажу!» — да еще крепкое слово добавил. «Да как вы смеете? — возмутилась учительница. — Да я…» — «А что вы мне сделаете? Ученика десятого класса не исключают!» И, вы думаете, его исключили? Даже в другую школу не перевели! Зато учительнице поставили на вид — не создала, понимаете ли, контакта с учеником! А у нее седая голова, у нее двадцать пять лет стажа, ее недавно правительство орденом Трудового Красного Знамени наградило!.. Вот как! А от этого всего… Учителя от этого сгорают! Одни сгорают, а другие халтурят, плывут по воле волн. А дети?.. Ведь я люблю их! Я ж им свой век отдал! А иногда мне на них смотреть тошно — разнузданные, вольные!.. Нет, Полина Антоновна! Не хочу! Рад, что состарился!

Дмитрий Иванович протянул было ей свою мягкую, старчески дряблую руку, но, видимо, не все еще у него было высказано, и он снова заговорил:

— А хуже всего то, что об этом не думают, кому думать положено. Было учение добровольное, стало обязательное: хочет не хочет ученик — я его обязан выучить. Начинали обучение с восьми лет, стали начинать с семи. Другая педагогика должна быть? А как же? Год в жизни ребенка, в период формирования! Подумал об этом кто-нибудь? Никто не подумал! У нас двухсменные занятия в школах, у нас семиклассник и десятиклассник в разные смены сидят на одной парте, искривляют позвоночник. Подумал об этом кто-нибудь? Никто не подумал! А можно бы что-нибудь сделать? Можно: высокие парты для больших, а для маленьких — какие нибудь откидные полочки, или ступеньки, или что-то еще. Но ведь никто не думает, не болеет, — вот в чем беда!

— А кто болеет — в кусты! — сказала опять Полина Антоновна.

— То есть как это «в кусты»?

— А так: «Рад, что состарился», «Душа не терпит!» Нет, Дмитрий Иванович! Говорите вы отчасти правильно, а вот поступаете целиком неправильно! А кто же будет за нашу правильную педагогику стоять? А как молодые учителя наши учиться будут, если мы, старики, будем радоваться, что состарились и на покой ушли?

— А молодежь наша, кстати, не очень-то и учиться хочет, — не сдавался Дмитрий Иванович. — Они какие-то практики, и нет у них этого учительского огонька!

— Неправильно! Всякие есть, это верно! И без огонька есть, службисты, — тоже верно! А есть и золотые люди, Дмитрий Иванович! Есть! А вот если огонек под зонтиком прятать…

— Ну ладно, ладно! Вы этак меня совсем заклюете! — примирительно улыбнулся Дмитрий Иванович. — Я знаю, вы не такая! Блажен, кто верует… Ну что ж, Полина Антоновна! Веруйте! Работайте! Желаю вам много сил и здоровья. А меня, старика, не судите: душа изболелась!

Дмитрий Иванович опять протянул ей руку и пошел, шаркая калошами по мокрому после дождя тротуару.

Полина Антоновна не разделяла старческого пессимизма Дмитрия Ивановича. Не согласна она была и с примитивной педагогикой той воинственной и в основе своей обывательской части учительства, которая в двойке видела спасение от всех зол и бед. Метод террора — не метод воспитания. Однако и бесхребетная слабость тоже не метод. Но еще менее она была согласна с теми ревнителями благополучия, которые боятся и чураются двойки во имя этого самого благополучия. Это они стоят над душой учителя и мерят его многогранный и ювелирный труд мерою старой китайской пословицы: «Лучший врач тот, у которого меньше покойников». Это они, действительно как счетоводы от педагогики, превращают оценку в бухгалтерскую единицу измерения, точно речь идет о производстве каких-то деталей или надое молока, и забывают, что за мертвой цифрой стоят живые дети, их растущие и очень разные характеры.

Нельзя смотреть на характер подростка или юноши упрощенно, как на объект, как, положим, на механизм патефона, а на работу учителя, как на работу механика: там подвинтил, там смазал, заменил пружину, и патефон будет прокручивать любую пластинку. Ученик — субъект, у него своя воля и свой характер. Учитель влияет на него, но и он влияет на учителя и на весь класс. И одним односторонним улучшением работы школы, работы учителя нельзя покончить с неуспеваемостью, нельзя покончить с плохой дисциплиной, если не будет поднята и ответственность самих учащихся за их работу. Покончить с нейтральностью родителей и с безответственностью, ненаказуемостью учеников — это пусть не единственное, но обязательное условие, без которого школа не сможет вылечиться от своих недугов. Да и можно ли отказываться от принуждения? Как, в какой форме его применять? Как, в какой степени его сочетать с интересом и с убеждением?

Да и не в недугах одних только дело. Это нужно по существу для самих детей и для того будущего, ради которого они растут. Нельзя воспитывать человека, не воспитав в нем чувства ответственности, — на нем зиждется общество. А коммунизм предполагает это чувство вошедшим в самые глубины глубин человека, ставшим его натурой и совестью. Так как же мы можем подменять воспитание ответственности лишь разговорами о ней?

И, наконец, еще одно, что выходит за границы педагогики, но без чего нет педагогики, — средства, материальная база! Нельзя, отказавшись от принуждения, строить дисциплину на одном слове педагога. Слово есть слово, от частого употребления оно теряет силу. Ребятам нужно дело, — дело, пробуждающее в них интерес. Но такое дело требует материальных средств, мастерских, клубов.

Вопросов много, вопросы разные, сложные, лежащие в различных плоскостях жизни, их нужно решать обдуманно, энергично и комплексно. И оттого, что люди, которые должны их решить и привести в систему, не задумываются над ними, и не решают, и не хотят по-настоящему, по-педагогически глубоко и всесторонне разобраться во всей их сложности, — от этого хотелось протестовать и с кем-то спорить…

Еще в прошлом году, в восьмом классе, Полина Антоновна, потолковав с родителями и договорившись с соседней женской школой, организовала кружок танцев совместно для своих питомцев и для девочек. Получилась уморительная картина. Прежде всего, не все согласились участвовать в этом кружке. Лев Рубин, например, считал себя слишком серьезным для такого легкомысленного времяпрепровождения. Сухоручко, наоборот, заглядывал в зал, где происходили занятия, лишь затем, чтобы кинуть насмешливую реплику, — сам он умел танцевать все, как он говорил, и западные и восточные танцы.

Но и тех, кто согласился, приходилось тянуть чуть не на аркане: они боялись подойти к девочкам, пригласить их, боялись проронить слово. Глядя в сторону, они неуклюже выполняли необходимые движения танца, а потом бежали кто куда.

Полина Антоновна как-то раз остановила Бориса Кострова, когда он выскочил из зала, с занятия кружка.

— Вы куда? — спросила она его.

— А ну их! — решительно махнул рукою Борис.

— Подождите, подождите! Что значит «а ну их»?

Что это значит, она от него так и не добилась, как не добилась потом и от других, хотя эту пренебрежительную реплику слышала не раз.

— Они какие-то цацы! С ними и поговорить не о чем! — сказал Саша Прудкин.

— А по-моему, как вы изволите выражаться, это вы «цацы»! — заметила Полина Антоновна. — Вы с ними и не разговариваете.

— Да нет! Я пробовал. Да что!.. — и опять пренебрежительный жест рукою и соответствующая мина на лице.

Яснее всех выразился Сухоручко:

— Одна — кривая, другая — косая, третья — ни то ни се!..

Но это было слишком нагло, и Полина Антоновна отнесла такую оценку за его личный счет.

Однако, так или иначе, а с девочками у ее птенцов контакта не получилось, кружок распался, и каждый раз, когда возникал вопрос о приглашении девочек на какой-нибудь вечер, в классе разгорались жестокие споры.

Разгорелись они и теперь. Полина Антоновна предлагала пригласить на предстоящий октябрьский вечер тех же девочек: соседняя школа, вместе учились танцевать и в конце концов девочки как девочки. Полина Антоновна поговорила с Борисом и заручилась его поддержкой. Попробовала поговорить с Игорем, но тот сказал, что он вообще против приглашения девочек — «ни к чему это». К его мнению стали склоняться и другие.