Чтение онлайн

— «Государство — это я!» — усмехнулся Рубин.

— Ты что?.. Обо мне, что ли?

— Нет. О Людовике Четырнадцатом.

Борис пожал плечами. Разговор не получался, хотя получиться он должен, ни с чем другим Борис не хотел мириться. Споры в классе заставили его еще раз продумать все вчерашнее выступление. Из всех упреков, которые ему пришлось слышать, он был согласен только с тем, что сказал Витя Уваров, — почему он не посоветовался с бюро. Не очень собирался он спорить и о журавлях Сухоручко — тут дело вкуса! Но в отношении Рубина Борис продолжал твердо стоять на своем: отталкивать его не нужно, но и прощать тоже нельзя.

Вот почему он в конце концов понял, что с Рубиным должен поговорить именно он и именно сегодня, и если этот разговор теперь не получится, какой же он тогда комсомольский секретарь?

Борис решительно повернулся к Рубину:

— Слушай, Левка, давай по-комсомольски!

Рубин молча опустил голову.

— Ты, может, думаешь, что я против тебя что-то имею? — продолжал Борис. — Нет, Лева! В прошлом году, когда мы вместе начинали учиться в этой школе, я от тебя услышал то, чего раньше от ребят не слыхал, — ты о принципиальности сказал. И я сначала полюбил тебя за это.

— А ребята меня за это невзлюбили! — живо отозвался Рубин.

— Нет, не за это!

— Нет, за это! За то, что хорошо учусь, что добросовестно выполняю все уроки, за то, что… И еще неизвестно, кто из нас настоящий комсомолец! Главная задача комсомольца все-таки прежде всего хорошо учиться!.. А класс за мною не пошел! И еще смеются!..

— А разве ты один хорошо учишься? — спросил Борис. — Что же ты думаешь: ребята вообще не любят хороших учеников? Так, что ли? Ребята понимают, кто и почему учится!

— А я что ж?.. Я для чего учусь? — в свою очередь спросил Рубин.

— Это тебе лучше знать! — ответил Борис. — А только… Вот если бы все учились на серенькие тройки, а ты один блистал бы сплошными пятерками, вот это для тебя было бы…

— Врешь ты! Врешь! Неверно это! — выкрикнул Рубин.

— Нет, верно. И в комсомольской работе и во всем — ты поставил себя над всеми, над коллективом. Вот за что тебя невзлюбили!

— Неверно это! — уже тише возразил Рубин. — Комсомольской работе я всю душу отдавал. Я все выполнял, что мне поручали!

— Выполнял!.. — Борис задумался над этим словом. — А тут, Лева, очевидно, нужно еще что-то…

— Я руководил, как мог… И воспитывать старался… Тоже как мог, как умел, — с неожиданно прорвавшейся дрожью в голосе сказал Рубин. — Может, не умел только, опыта не было… Авторитета не было…

— Авторитет-то, Лева, не одной работой создается и не речами на собраниях. Жизнью, всей жизнью авторитет создается!

— Ну, это да! Это правда! — сказал Рубин. — В этом моя вина — не сблизился с ребятами. А только исходил я всегда из хорошего и не знаю, в чем тут моя вина. Меня упрекали, что я прямолинеен чересчур, серьезен. Это верно! Я такой человек, я ко всему серьезно отношусь — нужно в шутку иногда перевести, а я не умею, я злиться начинаю. Поэтому я требовал. Я считал, что комсомолец должен быть как солдат: сказали — выполни! А если не выполняют, я… переживал я это! У меня о комсомоле представление было как о чем-то высоком: там только высшие — и в учении, и в дисциплине, во всем. Идеализировал!

— А это и нужно — идеализировать! — заметил Борис. — Нельзя только это высшее в готовом виде искать. За него бороться нужно!

— Может быть! — согласился Рубин, и в его голосе не было уже ни злобы, ни ярости. — Может, я и тут ошибался! Поэтому и при приеме в комсомол подходил узко: прекрасных искал, идеальных.

— А за идеал кого считал?.. Ну, скажи честно: кого? Ты по себе всех мерил!

— Потому что я сам хотел быть идеальным! — с необычной для него горячностью ответил Рубин.

— Ну вот!.. Вот в этом и главное! — сказал Борис. — А ведь не ты один хочешь быть… ну, не идеальным, конечно, а лучше, выше. Да и кого ты у нас найдешь идеального? Хорошие ребята есть. Игорь хороший парень? Хороший. А упрямый тоже, вроде тебя, как палка. Витя Уваров хороший парень? Хороший. А слабоват. Инициативы нет. Воли маловато. А думаешь, Вася Трошкин плохой? Его поддержи только, он и работать лучше будет. Ты знаешь; какие у него мечты? Не знаешь! А что ж ты его в пассив-то записал? Или — Валю Баталина! Он у тебя тоже в пассиве числится. А газету ведь он совсем другой сделал!.. У каждого, значит, есть свое плохое и свое хорошее. А ты только плохое видишь. Плохое, брат, легче всего заметить! Нет, Лева! К ребятам тонко нужно подходить. Если ты с ребятами, то и они с тобой!

— Это что же — в хвосте идти?

— Почему — в хвосте? С ними. Впереди, но с ними. Если ты с ними будешь идти, они тебе всё простят, они не смеяться — тянуться за тобой будут.

Долго ходили они по улицам. Домой Рубин пришел притихший, задумчивый и, не обращая внимания на любопытные взгляды сестренки, взялся за уроки.

Когда Борис шел к Рубину, он не знал, о чем и как с ним придется говорить. Это была разведка. Разведка получилась удачная, с боем, — пришлось поспорить, откровенно поговорить. А в разговорах всегда хорошо формируются мысли. Потому и в разговоре с Рубиным Борис высказал многое такое, что до сих пор очень неясно бродило у него в голове.

С другой стороны, во время этой прогулки возникли такие вопросы, над которыми нужно было еще подумать и разобраться в них. Есть ли в самом деле идеальные люди и как они получаются? Кого действительно нужно принимать в комсомол — этих самых идеальных, «прекрасных», как сказал Рубин, или тех, кто хочет стать «прекрасным»? А если так, то нужно ли было, например, принимать Валю Баталина? И как вообще понять Валю Баталина? Хорошо или плохо, что он, как червяк, копается в себе? Ведь и сам Борис в последнее время о многом думает, думает, как бы заново, и чувствует, что в нем что-то меняется, преобразуется.

Так, видно, бывает у каждого: наступает время, и человек начинает думать о том, что прожито, как прожито, о том, как нужно жить и что делать. У одних это бывает раньше, у других — позже, но бывает у каждого, в ком растет Человек.

Наступило это время и для Бориса.

Со стыдом вспоминал он теперь «невинные забавы», глупые ребячества, участником которых он был в прошлые годы. Со стыдом вспоминал он теперь нехорошую, злую игру с учителем, участником которой ему тоже случалось бывать, — учитель доказывает, учитель убеждает, уговаривает, учитель вкладывает душу и мучается, а ученик смотрит на него и смеется и глупо, бессмысленно и жестоко гордится перед ребятами своим независимым видом.

Теперь Борис чувствовал в себе совершенно другое, обратное. То, что постепенно зрело в нем в течение прошлого года, теперь укреплялось, принимало окончательные формы. В нем пробудилось искреннее и горячее желание помочь школе, помочь учителю. Не нужно было теперь подгонять и подстегивать его и в учении — в самом процессе познания он стал находить интерес. Борису начали нравиться все предметы, которые проходили в школе. На первый, поверхностный взгляд они были прозаичны, они грозили тройками и двойками. Но в каждом в конце концов обнаруживалось что-то большое и увлекательное. И литература, представлявшаяся еще в прошлом году таким безнадежным, неодолимым препятствием, оказалась совсем уж не такой трудной, и химия не такой скучной, и психология не вызывала того пренебрежения, как вначале. А учитель, маленький и невзрачный «Рябчик», как ребята прозвали Ивана Петровича Рябцева, как будто бы интереснее стал преподавать психологию. С его слов Борис записал себе в блокнот цитату из Шиллера: