Чтение онлайн

Немного забегу вперед события, так как не могу не сказать, что все пожелания сбылись на сто процентов, что говорит об искренности чувств и гостеприимстве, в чем тоже особенность Тонькиной свадьбы. Они прожили счастливую жизнь. Конечно, все в работе, все горбом да пупком, но в любви, согласии и благополучии. Шестерых детей вырастили: трое девок да парней столько же. У каждого своя семья. Внуков у Тоньки с Колькой куча.

А свадьба только разгоралась, входила в силу. Перепляс у дома перешел в перепляс на улице и - дальше по селу. На каждой более-менее вытоптанной площадке у какого-либо дома останавливались и плясали. Выходящих полюбоваться на свадьбу хозяев угощали (графины с водкой и закуску несли с собой), а если в доме жили родственники молодоженов, те угощались и в свою очередь сами приглашали молодых в избу и угощали их вином и хлебом-солью, чем Бог послал. И снова плясали и пели и, что удивительно, не уставали. Причем, спетое ранее не повторялось. Откуда только что бралось. Тут были и камаринские, и семеновны, и мотани, но чаще звучали елецкие да рязанские частушки и страдания. Особенно красиво получалось, когда быстрого темпа частушка сменялась отчаянным и безутешным страданием. Сюжеты больше были свадебные, любовные, соответственно случаю. Были и с картинками, и менее откровенные. Один начинает в переплясе почти речитативом:

– Она меня заразила

На высоких каблуках.

А я ее тоже, тоже - На огороде, в лопухах.

Другой протяжно и голосисто продолжает:

– Эх, она меня

Съесть хотела:

Искусала

Мое тело.

И снова пляс.

Мимо старинной полуразрушенной церкви прошли, не останавливаясь, но музыки и песен не прерывая. Один какой-то пьяненький с угреватым лицом мужик, не из гостей, все пытался пробраться в центр пляски, но его не пускали, и он, приплясывая среди зрителей, фальцетом пропел под мотаню:

– Ой, мотаня, ты, мотаня,

Ты, мотаня - глупая.

Не ходи, мотаня, в церковь:

Поп за сиськи щупая.

Мужика сразу одернули, не из-за религиозного чувства, да и вольности, высказанные в частушке, сельской цензурой допускались. Многие помнили, как в тридцатые годы за перегибы в антирелигиозной пропаганде и агитации он, тогда молодой еще парень, был даже выведен из числа комсомольского актива. Его не любили и сторонились: знали, что некоторые неосторожные вынуждены были в свое время сменить родные

места на весьма отдаленные и суровые районы северного Урала и Сибири не без помощи этого угреватого активиста. Едва избежал этой участи и Максим Зиновев, единственный мужик в селе, сохранивший крестьянский облик. Носил бороду, чем очень был интересен для сельской босоногой мелкоты. Мы его рисовали в тетрадках, на упаковках, на газетных полях - на всем, на чем можно было рисовать. Борода делала рисунки похожими на оригинал. По селу ходили разговоры, что за эту бороду ( вызов что ли какой видели в ней власть имущие), а не только за высказывания в защиту сохранения сельского храма, чуть не упекли деда Максима, куда Макар телят не гонял. Но все обошлось. Сейчас он стоял среди зрителей и слегка притоптывал правой ногой в такт музыке. Над густой, сросшейся с усами и бакенбардами, бородой улыбались серые с синевой хитрые дедовы глаза.

А свадьба двигалась по главной улице села, которая по-местному так и называлась: Село.

Заводилами на свадьбе были свидетели, то есть, дружки бывших жениха и невесты, а сегодня - мужа и жены. Дружками были Шурка Японка, двоюродная сестра невесты по отцу, и Минька Линьков (или просто Линек), двоюродный брат по ее же, Тонькиной, матери. Оба дружки были не простыми заводилами, а ряжеными. Минька был наряжен женщиной. Длинный, в женском нарядном сарафане, кокошнике, в туфлях на высоком (хорошо еще не шпилька) каблуке, он выглядел еще длиннее, и поэтому один вид его вызывал улыбку. Его длиннота и неуклюжесть особенно подчеркивались тем, что рядом с ним выплясывала низенькая росточком, подвижная Шурка, одетая под джигита, в костюме с газырями, с кинжалом. Они задавали тон всем, и свадьба шла, как на одном дыхании, без срывов и сбоев. Молодые первыми заражались примером дружек, но у них выходило все степеннее и солиднее, они как бы не бросались в пляс, а вступали. Тонька в подвенечном наряде белой уточкой кружилась в центре свадьбы. И сизым селезнем, водя ее за руку, грудь вперед, ходил вокруг возлюбленной ее молодой супруг.

Ну, а дружки уж и выделывали кренделя. Линек превзошел самого себя: он крутился волчком, ходил петухом, делал, подобно запорожцу в гопаке, невероятные прыжки. А руки-то, руки без устали отбивали чечетку: по груди, по коленям, по голеням, по земле...

– Все папаши собралися,

А мово папаши нет.

Мой папаша чрез мамашу

Отправился на тот свет, - и сразу:

– Ой, страданье страданцово,

Теперь воля не отцова.

Тетка Нотя Линькова, мать Минькина, тихонько улыбалась да с укоризной покачивала головой.

С плясками и прибаутками добрались до дома жениха. Родители были уважаемые на селе люди, но несколько прижимистые. Поэтому все с интересом наблюдали, как будет встречена свадьба.

Как водится, приняли по стопке из рук молодоженов, выпили за их здоровье, закусили хлебом и солью. Выпили и дружки, тоже закусили. Крякнули:

– Ох, что-то горло дерет. Вот бы сала или масла, смазать его слегка, - это опять Линек.

– Ой, хозяева, горло-то пересохло, помогите беде...

Хозяин без лишней суеты вошел в сени и через минуту вынес оттуда ковшик колодезной воды - надежнейшее средство для восстановления пересохшего горла. Дружки: один и другая, по очереди выпили воду, поблагодарили, затем, отойдя поближе к толпе, переглянувшись, дружно спели:

– Эх, что-то голосу не стало.

У попа объелись сала.

Кругом заржали, загыкали. Видно, заранее готовилась частушка-то.

Свадьба продолжалась вот уже несколько часов, из них около трех - на улице. Надо было поворачивать к дому. И на обратном пути так же - с плясками и прибаутками.

– Говорят, я - боевая.

Я и правда - атаман:

У начальника милиции

Отрезала наган.

– Она меня

Шалью крыла.

А под шалью - Что там было!..

А Максим Зиновев, притоптывая ногой говорил соседу Петру Ивановичу Горохову, постарше себя года на три-четыре:

– Вишь, как распелись-то, на душе радостно!.. Хотя вроде и радоваться-то особенно нечему. Хорошо, что любовь, свадьба, а жизнь-то - чертова. Вот уж пять лет, как война кончилась, а в колхозе - один мерин - Пегарь, да из техники - одна полуразвалившаяся полуторка.

– Да-а...
– поддержал дядя Петя.

– И свадьба-то первая после войны на все село. Зато какая свадьба!.. Молодец Василий Иванович, хорошую свадьбу сделал.

– Вот пляшут, и будто все боли и напасти забыты начисто. А ведь чего только народ не испытал...

– И грабиловку, и принудиловку. Такую войну выстоял. В нищете прозябает, а веру в будущее не потерял.

– В будущее, но не в газетную болтовню да по радио.

– Тихо!.. Ты что, Зиновев, очумел?.. В момент загремишь. И я с тобой на пару.

– Да накипело, Иваныч. Ну ладно. Все равно будем жить хорошо. Должны. Не мы с тобой, конечно, а вот внуки - точно. Я в этих плясках и песнях вижу веру людей в себя, не примирение с тем, что есть, а именно - веру. А что смахивает на примирение, то, наверное, потому, что до кондиции не дошло. Но дойдет. Кусок хлеба на всех поровну - это нормально, когда он последний. А получше жить будем - так не пойдет. Труженику тружениково, лодырю - лодырево. Можно и в колхоз объединяться, только работать там, а не клопом на шее сидеть. Время нужно. Еще не раз придется людям хлебнуть несправедливости, унижения, пройти через искушения, грех, ханжество. Вон как поют и пляшут! Значит, будут жить по-человечески. Дай, Бог.

– Дай, Бог, дай, Бог, - закивал головой Петр Иванович. Два старика

стояли и разговаривали. Не просто вели беседу, а фило софствовали, размышляли о крестьянской жизни, о будущем. Их размышления были им навеяны еще не отпевшей и не отплясавшей веселой свадьбой. Надолго она осталась в прамяти односельчан. Потом эту свадьбу не раз вспоминали в дни других свадеб, в дни различных праздников: советских и религиозных. Да иначе и быть не могло, Ведь это была первая послевоенная свадьба в селе Тонькина свадьба.