Чтение онлайн

– Да, вы-то сами... понимаете ли что-нибудь в часах?

– Как вам сказать... Скорее не понимаю, чем понимаю.

– И вы никогда не занимались часовым делом?

– Откровенно говоря, нет. Вот только сейчас... немножко.

Он заревел, собирая в опустевшие часы все свои колесики, пружинки и молоточки:

– Так какого же вы дьявола, ни черта не смысля, беретесь не за свое дело?

Заревел и я:

– А вы-то тоже! Какого дьявола взялись за литературу, ни черта в ней не смысля? Что ж, по-вашему, починять часы труднее, чем написать хорошее литературное произведение?

Потом мы оба сразу остыли. Он засмеялся и сказал:

– Ну, черт с ними! Если эта моя вещица не подойдет, принесу другую.

– Ладно!
– согласился я.
– Если еще будут у вас часики, притащите и их. Может быть, мы оба в конце концов научимся.

НА СЕВОСТОПОЛЬСКОМ БЕРЕГУ

Борцы

На первом организационном собрании "Общества русских граждан, сорганизовавшихся для борьбы о спекуляцией" ("Обспек") - инициатор организации Голендухин говорил:

– Господа! Не только административными мерами нужно бороться со спекуляцией! На помощь власти должны прийти сами граждане, должна прийти общественность! Посмотрите на Англию (и все посмотрели на Англию) - там однажды торговцы повысили цену на масло всего два пиастра на фунт - и что же! Вся Англия встала на ноги, как один человек - масло совершенно перестали покупать, всеобщее возмущение достигло такой степени, что...

– Простите, - поправил Охлопьев, - но в Англии пиастров нет. Там пенни.

– Это все верно. Я сказал для примера. Обратите внимание на Германию (и все обратили внимание на Германию) - там на рынке фунт радия стоит...

– Я вас перебью, - сказал Охлопьев, - но радий на фунты не продается...

– Я хотел сказать - на пиастры...

– Пиастры не мера веса...

– Все равно! Я хочу сказать: если мы сейчас повернемся в сторону России (и все сразу повернулись в сторону России), то... Что мы видим?!

– Ничего хорошего, - вздохнул Бабкин.

– Именно, вы это замечательно сказали: ничего хорошего. У нас царит самая безудержная спекуляция, и нет ей ни меры, ни предела!.. И все молчат, будто воды в рот набрали! Почему мы молчим! Будем бороться, будем кричать, разоблачать, бойкотировать!!

– Чего там разоблачать, - проворчал скептик Турпачев.
– Сами хороши.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать о нашем же сочлене Гадюкине.

– Да, господа! Это наша язва, и мы ее должны вырвать с корнем. Я, господа, получил сведения, что наш сочлен Гадюкин, командированный нами за покупкой бумаги для воззваний, узнал, что на трех складах, которые он до того обошел, бумага стоила по 55 тысяч, а на четвертом складе с него спросили 41 тысячу... И он купил на этом складе 50 пудов и продал сейчас же в один из первых трех складов по 47 тысяч.

– Вот-те и поборолся со спекуляцией, - вздохнул Охлопьев.

– Ловко, - крякнул кто-то с некоторой даже как будто завистью.

– Именно, что не ловко, раз попался.

– Внимание, господа!
– продолжал Голендухин.
– Я предлагаю пригвоздить поступок Гадюкина к позорным столбцам какой-нибудь видной влиятельной газеты, а самого его в нашей среде предать... этому самому...

– Чему?

– Ну, этому... Как его... Остро... остра...

– Остракизму?
– подсказал Охлопьев.

– Во-во! Самому острому кизму.

– Чему?

– Кизму. И самому острейшему.

– Позвольте: что такое кизм?

– Я хотел сказать - изгнание! Долой спекулянтов, откуда бы они ни появлялись... Но, вместе с тем, мы должны и отдавать дань уважения тем коммерсантам, которые среди этого повального грабежа и разгильдяйства сохранили "душу живу". Я предлагаю послать приветствие оптовому торговцу Чунину, который, получив из-за границы большую партию сгущенного молока, продает его по 1100 р., в то время, когда другие оптовики продают по 1500, и это при том условии, что сгущенное молоко еще подымется в цене!!

– А где он живет?
– задумчиво спросил Бабкин.

– А вам зачем?

– Да так зашел бы... поблагодарить. Отдать ему дань восхищения...

– Он живет, Соборная, 53, но дело не в этом...

Встал с места Турпачев.

– Предлагаю перерыв или вообще даже... Закрыть собрание...

– Почему?

– Да жарко... И вообще... Закрыть лучше. До завтра.

– Да!
– сказали Грибов, Абрамович и Назанский.
– Мы присоединяемся. Закрыть.

Большинством голосов постановили: закрыть.

У ворот дома Соборная, 53 - столкнулись трое: Абрамович, Бабкин и Грибов.

– Вы чего тут?

– А вы?

– Да хочу зайти просто... От имени общества принести благодарность Чунину, этому благородному пионеру, который на фоне всеобщего грабежа, сияя ярким светом...

– Бросьте. Все равно опоздали!

– Как... опоздал?

– Свинья этот Голендухин. А еще председатель! Инициатор...

– Неужели все скупил?

– До последней баночки. А? По 1100. А я-то и пообедать не успел, и извозчика гнал.

– Возмутительно!! В эти дни, когда общественность должна бороться... Где он сейчас?

– Только что за угол завернул. Еще догоните.

Из ворот вышел Турпачев.

– Господа! Я предлагаю не оставлять безнаказанным этого возмутительного проступка представителя общественности, в то время, когда наша Родина корчится в муках, когда уже брезжит слабый свет новой прекрасной России...

– Слушайте, Турпачев... А он по 1300 не уступил бы?

– Какое! Я по 1400 предлагал - смеется. Если мы, господа, обернем свои взоры к Англии...

Но никто уже не оборачивал своих взоров к Англии.

Стояли убитые.

Торговый дом Петя Козырьков

Мы уже стали забывать о тех трудностях, с которыми сопряжено добывание денег "до послезавтра". В свое время - до революции, которая поставила все вверх ногами - это было самое трудное, требующее большой сноровки искусство.

Подходил один знакомый к другому и, краснея и запинаясь и желая провалиться сквозь землю, тихим, умирающим голосом спрашивал:

– Не можете ли вы одолжить мне пятьдесят рублей на две недели?

– Знаете что?
– находчиво возражал капиталист.
– Я лучше одолжу вам два рубля на пятьдесят недель.

Иногда ловили на ошеломляющей неожиданности:

– Послушай, - запыхавшись, подлетал один к другому, - нет ли у тебя двугривенного с дырочкой?

– Н-нет...
– растерянно бормотал спрашиваемый.
– В...вот - без дырочки есть.

– Ну, черт с тобой, все равно, давай без дырочки!

И, выхватив у сбитого с толку простака серебряный двугривенный, исчезал с ним.