Чтение онлайн

Но в ночлежке, где на нарах сгрудились несколько русских, - тепло. Даже душно. Не спится. Идет тихий разговор, часто прерываемый длинной ленивой зевотой.

– Сволочи эти большевики! Какого черта, из-за них я должон болтаться тут в турецкой ночлежке?! Кто я есть! Я есть русский человек! Значит, я должен жить в России.

– Это ты верно. Ежели ты, скажем, скрипка, ты должен жить в скрипичном футляре. А эти скоты засунули скрипку во флейточный футляр! Рази можно!

– Почему теперь - рождество христово - и дождь. Как так возможно? Я, может быть, об эту пору не переношу дождя. Мне снег нужен...

– Хороши снега у нас в Москве! Нормальные. Полозья скрипят, бубенцы на ванькиных клячах звенят. Вот жилось! Я раз это от Курского вокзала в Газетный переулок ездил - два пальца отморозил. Вот это была жизнь! Не жизнь, а масленица.

– А мы тоже раз с компанией в Петровский парк ездили, а они возьми для смеху и столкни меня в снег! А сами деру. Эх, жилось!!

– Ну и что же?

– Насчет чего?

– Да вот, в снегу-то? Ведь не до сих пор ты там лежишь?

– Зачем до сих пор? И часу не прошло - пьяные купцы подобрали. Воспаление легких было.

– Чего же ты теперь радуешься, дурак?

– Как же мне не радоваться, если я тогда полтора месяца у себя на Малой Кисловке пролежал. Лежу на чистенькой постельке, доктор каждый день, а в окно - рябина в снегу, а на снеге голубые бриллиантики от солнышка горят. Тепло, в печке дрова гудят, а передо мной - яички всмятку и котлетка, только что изжаренная. И все кругом говорят: "Ах, мы, Семен Николаевич, так об вас беспокоились, так беспокоились!.." А теперь кто разве будет беспокоиться? Черта с два!

– Да, мы, русские, больше к русскому привыкши. Какая тут в Константинополишке была пасха? Греческая мизерия! А там, - как колокола зальются, забухают, залепечут, - век бы слушал! Хорошие времена...

– У меня во время светлой заутрени, помню, какой-то хлюст портмоне из кармана выдернул. Тогда, я помню, поймал его за руку да так похристосовался, что он у меня волчком завертелся, а теперь бы...

– Чего теперь бы?

– А теперь бы я все карманы ему сам растопырил: бери, тащи, мил человек, - только бы мне еще полчасика у Василия Блаженного со свечкой постоять, колоколов послушать.

– А я смотрю так: вот я однажды там, в Москве, в участок по пьяному делу товарища по Кузнецкому на своей единоутробной спине возил, - так что же вы думаете? Дал мне околоточный два раза по шее, дураком назвал и в какую ни на есть комнату посадил. Действительно, в те времена дураком я был, потому что обидно мне сделалось, и даже плакал. А теперь бы...

– Что ж, теперь? Сам бы околоточного бил бы, что ли?

– Ну, действительно! Разве можно околоточного бить? Я его уважаю. А теперь бы я целый год у него в участке просидел и получал бы каждый час по шее, и "дурака" с моим удовольствием выслушивал... Только бы мне этим воздухом участочным подышать. Крепкий дух, но приятный. Тут тебе и сапогом кожаным, и махоркой, и вообще. Родной это дух, братцы вы мои, участочный, и ни на какой букет я его не променяю.

Кто-то невидимый мечтательно дополняет:

– В Охотном ряду тоже запах был невредный.

– У нас в Москве и сирень пахнет лучше, чем где. Я раз в Петровском парке так-то вот под сиренью сидел, вдыхал это самое... Вдруг двое выскочили: "Скидывай, говорят, пиджак"... Чудесные ребята! Я бы с ними сейчас даже пива в Трехгорном выпил. Замечательные были времена.

– Что ж, отдал?

– Чего?

– А пиджак!

– Как же не отдать, если они враз за горло, тут и штаны отдашь! Ей-богу, доведись как теперь - то я бы сейчас все время под сиренью сидел и пиджаки им отдавал.

Рассказчик, заметив молчаливое недоумение слушателей, добавляет, как бы извиняясь:

– Небо очень голубое было. Чистое. Московское. Не жалко мне пиджаков.

– Да, жилось благородно... Я там один журнальчик редактировал. Ну, и ахнул однажды что-то очень неподходящее насчет Столыпина, Петра Аркадьевича. Приходит утром пристав нашей части и так вежливо говорит: "Иван, говорит, Степаныч, вот вам бумажка. Штраф в 500 рублей за оскорбление в печати высших лиц". Я тогда, признаться, выругался крепко, потому что обидно 500 рублей платить, но вынимаю я деньги, а он еще и извиняется. "Поверьте, говорит, если бы моя воля, я бы - ни за что, но - распоряжение начальства. Вы бы, говорит, Иван Степанович, были поосторожней. Черт с ними, пишите о чем-нибудь дозволенном, - хоть полицию ругайте, - мы привыкши". И так этот приставишка растрогал меня, что пал я ему в объятия, и долго мы плакали, как два брата.

– Врешь ты все!

– Чего вру?

– А вот, что с приставом в объятиях плакали.

– Это почему же вру, скажите на милость?

– Да потому, что не будет тебе пристав плакать, хучь ты его озолоти. Они были серьезная, деловая публика.

– Ну так что?

– А то, что значит - ты и врешь.

– Ну хорошо, ну пусть вру - но ведь трогательно?

– Трогательно-то оно трогательно. Однако надо бы уже и спать...

Все кряхтя укладываются.

Редкие капли, скатывающиеся с невидимого облысевшего кропила, робко, с подлой трусостью постукивают в окна.

– Разве это дождь?
– с ядовитой улыбкой говорит человек, поймавший вора у светлой заутрени.
– Нет, у нас в России - вот это дождь!.. Как махнет тебя - так либо ревматизм, либо насморк на три недели!.. Хорошо жить там, и нету другого такого подобного государства.

Развороченный муравейник

Разговор в беженском общежитии:

– Здравствуйте, я к вам на минутку. У вас есть карта Российской империи?

– Вот она на стенке.

– Ага, спасибо, а почему она вся флажками покрыта? Гм... для линии фронта - флажки, кажись, слишком неряшливо разбросаны...

– Родственники.

– Ага, родственники это сделали?

– Какие родственники! Это я сделал.

– Родственникам это сделали, для забавы?

– К черту забаву! Для собственного руководства сделал.

– В назидание родственникам?

– Плевать хочу на назидание! Выдерните флажок из Екатеринослава. Ну, что там написано?

– "Алеша" написано.

– Так. Брат. Застрял в Екатеринославе.

– Позвольте, а где же ваша вся семья?

– А вот следите по карте. Отправной пункт Петербург. Застряла больная сестра. Служит в продкоме, несчастная. Москва - потеряли при проезде дядю. Что на флажке написано?

– Написано "дядя".

– Правильно написано. Дальше. Курск - арестована жена за провоз якобы запрещенных двух фунтов колбасы. Разлучили, повели куда-то. Успел вскочить в поезд, потому что там остались дети. Теперь ищите детей... Станция Григорьевка - Люся. Есть Люся? Так. Потерялась в давке. Еду с Кокой. Станция Орехово - нападение махновцев, снова давка. Коку толпа выносит на перрон вместе с выломанной дверью. Три дня искал Коку. Пропал Кока. Какой флаг на Орехове?

– Есть флаг: "Кока на выломанной двери".