Чтение онлайн

Я подошел и посмотрел на телегу. Она, как и все, «на четырех колесах». И никому в голову не придет, что у этой телеги двойное дно. Сверху ровное, а вниз уходит углом.

— Только молчи. У многих такие телеги.

— Сколько там?

— Мер шесть. Да вчера столько да завтра. А у вас?

— Нам прятать негде. Телега худая, солома и то вываливается.

— Наш тятька здорово придумал. Насыпаем сверху, а выпущаем снизу. Вынул дощечку, она и потечет.

Мы пошли с Костей туда, где шел обыск. Только что отъехал Василий Госпомил. У него ничего не нашли.

— Подъезжай! — крикнул стражник.

Следующий — Григорий Стручков, по–уличному, Грига, мужик неопределенных лет. Он не имел на лице ни малейшего намека на усы или бороду. Про Григу и жену его Фросинью нехорошее говорили. Особенно про их детей. Будто один из ребят похож на такого-то мужика, другой — на другого, только ни одного нет похожего на Григу. Фросинья — баба веселая, сплетничать сама любила и аккуратно, почти каждый год, к великому ужасу мужа, рожала детей.

— Есть рожь? — спросил Григу стражник.

— Истинный бог, ни зерна.

Стражник засунул руку в розвязь, пощупал в одном месте, в другом.

— Ну-ка, слезь!

Грига слез, а Фросинья осталась сидеть. Она сидела молча и равнодушно, будто искали не у них, а у других.

— И ты, баба, слезь. Может, под тобой мешок, — сказал стражник.

— Залезь да пощупай! — огрызнулась она.

— Слезь, раз приказываю!

Фросинье, видимо, не хотелось слезать. Она все отодвигалась.

— Слезь, говорю! — еще раз крикнул стражник.

Фросинья поставила ногу на чекушку, хотела было слезть, да вдруг так и грохнулась возле телеги.

— Батюшки, — крикнул кто-то, — с испугу что ль?

Грига быстро подбежал к ней, поднял и отвел в сторону. Только отошел на шаг, как она снова, словно кто пихнул ее, повалилась на бок.

— Еще упала!

Опять Грига поднял ее.

— Стой ты, дура, стой, — шепнул он.

— Силов нет, — ответила Фросинья.

Г рига не успел отойти, как в третий раз повалилась баба. Раздался смех. Все окружили Фросинью. Подошли и стражники.

— Что с ней? — спросил один.

— С перепугу! — крикнул Грига. — Видишь, брюхата.

Опять взрыв смеха: Фросинья родила только месяца три тому назад.

— Езжай, — сказал стражник.

Но едва Фросинья шагнула, как снова, в четвертый раз, повалилась.

— Что ты, че–орт! — выругался Грига и поднял ее. Когда повел ее к телеге, какой-то дурак крикнул:

— Э–э, глядите, что приключилось!

Стражник испугался было, но, глянув под ноги Фросинье, при наступившем молчании, тихо и удивленно спросил:

— С каких это пор из баб чистая рожь течет?

Из Фросиньи действительно текла рожь. Огромный живот ее быстро падал. Скоро вокруг нее вырос ворох меры в три. Она, оцепенев, так и присела на этот ворох, как кукла.

— Вот и слава богу, — протянул стражник, — совсем опросталась баба. Фамилия?

Грига упавшим голосом сказал. Снял с вороха жену, усадил ее и поехал.

Кто-то вслед заметил:

— Дура, сшила юбки на живульку.

После этого стражники осматривали не только телеги, но и толстых баб. Подъехала и наша телега.

— Слезьте!

Отец и мать быстро слезли. Стражник рывком запустил руку в солому и едва ее выдернул: она попала между худыми досками.

— Тьфу, черт! — выругался он. — Есть рожь?

— Господи, сусе, бог с тобой… Христос тебя… — забормотал отец.

— Знаем, знаем, как вы все на бога. Есть или нет?

— А ты гляди! — крикнула мать, и голос у нее задрожал.

Подошел Косорукий, посмотрел на отца.

— Кто это? Нужда? Нет, у такого не будет. Это набожный, не вор, как другие. Проезжай.

Отец что-то пробормотал, уселся. И мы с матерью сели, Князь–мерин тронул. Внизу о траву и дорогу шелестела провалившаяся солома. Я локтем толкнул мать. Она взяла у отца палку и сунула мерину под хвост. Мерин взял рысью.

Было прохладно и почти темно. Показались очертания мельниц, ветел, церкви, изб. А вот и переулок.

Отец хотел поставить телегу перед избой, но мать дернула вожжой влево. Мы остановились позади двора.

Начали снимать с телеги поклажу. Отец подошел к бочонку, рванул его и в недоумении остановился.

— Мать, — крикнул он, — зачем же мы воду назад привезли?

— А ты снимай, кислятина. «Воду», «воду»! Какая там вода? Сунь-ка руку.

Отец сунул руку, испуганно выдернул и перекрестился на церковь.

— Господи, прости. Не я украл, не я — ответчик.

— С тебя, с идола, никто и не спрашивает, — сказала мать. — Неси во двор. Никак, меры полторы навеем.

Мы уже не гоняем стадо к лесу, боимся, как бы опять не налетели стражники. Пасем по испольным ржанищам и по барской широкой грани, то и дело поглядывая на имение. Из двух сел — нашего и Кокшая — доносится звон. Сегодня воскресенье. Но вряд ли кто пойдет в церковь. Кокшайские начали косить испольные овсы, а наши третий день убирают Климову рожь за потроха, которые забрали еще осенью. Рожь у него перестоялась. Сначала никто не ехал ее убирать, но Климов — не то, что барыня, — набавил по полтине в день мужику, по тридцать копеек бабе да по чайной чашке водки. Жадный, но хитрый Климов сам объезжал поля. Он возил с собою бочонок водки, огурцы, яблоки, кренделя. Оделял не только косцов и вязальщиц, но и ребятишек, и девок. К Климову уехали и отец с матерью — «тянуть кишки».

Пасти между обносов трудно. Коровы, хоть однажды отведав снопа, неудержимо рвутся к крестцам. Бурлачиха все время то смотрит в обнос, то косится на меня. Я показываю ей дубинку, она мотает башкой. Мы понимаем друг друга.

Стадо разбрелось по грани и поперечным межам.

Мы стоим на четырех концах. Впереди — дядя Федор; на меже, уходящей в барское поле, стою я; на меже наших полей — Данилка, и сзади, на грани — Ванька. Мне труднее всех. Надо не только следить, как бы коровы не зашли в обнос, но и смотреть, не едет ли Косорукий.