Чтение онлайн

– Ха. Тогда почему у него еще нет хороших собак?
– разулыбался проводник.
– Или этот твой господин такой же, как тот Суранов?

Снова нос кверху, локти в стороны - поза надменного, но глупого человека.

– Он, этот господин, живет так далеко, что там и не знали прежде о наших лайках, - попытался оправдать я царя и его егерей.

– Так далеко?

– Четыре тысячи верст, - кивнул я.
– Я чуть не месяц ехал.

– Глухомань, - согласился со мной татарин.
– В таких местах без собак совсем тяжело. У Бурангула Ганиева сука принесла щенков... Добрые охотники будут...

Проводники обменялись несколькими фразами на своем языке и, видимо, друг с другом согласились. Старший из казаков, который понимал татарский, тоже заинтересовался.

– Он дорого их продает, - хитро сощурился Рашит.
– Рубль за каждого просит...

– Ох, - выдохнул младший казак.
– А ты, Рашитка, врать-то горазд! Чай не крокодила заморская, а лайка!

– Но за три рубля отдаст, однако, - игнорировал комментарий русского проводник.
– Если кто-то опытный станет торг вести.

Я хмыкнул. Для царских псарен собак за золото Англии покупали. Своры гончих на поместья меняли. А тут спор о двух рублях!

– Скажи, Рашит. А ты мог бы купить этих щенков, отвезти моему... этому важному господину, и помочь их натаскать на лося?

– Месяц пути?
– после нескольких минут раздумья, решил уточнить инородец.

– Да, - кивнул я.
– Может быть, даже немного больше.

– И жить там, хотя бы год?

– Пожалуй, что так.

– Дорого тебе твой подарок встанет, - покачал головой Рашит.
– Я ведь могу и сто рублей попросить!

– Сто рублей, и деньги на дорогу, - легко согласился я.
– А тот важный господин, наверняка, и еще добавит. Только нужно обязательно всех живыми довезти.

– А куда ехать?
– недоверчиво, пораженный моей покладистостью, поинтересовался татарин.

– В столицу. В Санкт-Петербург. Я тебе письмо с собой дам. И предупрежу, что ты приедешь. Тебя встретят, и к тому господину проводят.

Уговорил вроде бы. Но все равно - страшно было его одного отправлять. Легко мог себе представить культурный шок привыкшего к лесам и небольшим поселениям человека. Сто против одного, что татарин и в Томске-то не слишком уверенно себя чувствовал, а тут ему придется три здоровенных города посетить - трехсоттысячный Нижний Новгород, миллионную Москву и полумиллионную столицу Империи. И еще паровозы! И жандармы, с их глупыми вопросами в первопрестольной! Испугается, растеряется, забьется куда-нибудь в угол - и собак потеряет, и сам пропадет.

По-хорошему, нужно было бы ему какого-нибудь сведущего попутчика. Только, где бы я его взял, сидя на спальном мешке под пушистой пихтовой лапой, в самом сердце сибирской глухомани? А вот в Троицком, или в Тундальской у Ильи Петровича Чайковского, уже можно было что-то сделать. Может и сам старый металлург что подскажет. Ведь, может же нужда какая-нибудь появиться, чтоб он своих младших помощников в Россию отправил.

Ну и конечно - письмо. Тут и думать нечего. Конечно - второму сыну Александра Второго - Великому князю Александру Александровичу. У меня с ним и отношения просто великолепные, и охотой он куда больше Никсы интересуется. Пожалуй, что и не менее фанатично чем отец. И о сибирских четвероногих охотниках - лайках - я ему тоже рассказывал, и он непременно моему посыльному поможет. Знать бы еще, где именно сейчас обретаются царские дети. Они ведь люди подневольные - куда родители посылают, туда и едут. То по Европам путешествуют, то по России, то на маневрах армии присутствуют. А то и в каком-нибудь загородном дворце, вдали от светской суеты, науки постигают. Так что, пожалуй, нужно еще и телеграмму отбить. Там, мол, и так. Отправил по тракту щенков лаек, в сопровождении такого-то инородца - специалиста по породе. Прошу посодействовать в благополучном прибытии. Подробности в письме.

Так что, видно судьба у калтайского станичного казака Рашитки Хабибулина сопровождать меня и дальше, до железоделательных заводов. А чтоб хозяин суки, у которой щенки родились, мой подарок царю кому-нибудь другому не продал, Ильяз на следующий же день домой отправиться, с тремя рублями в кисете.

Проводники не обманули - оставшиеся четыре версты до просеки показались сущим Адом. Сначала - крутые, осыпающиеся снегом и песком, заросшие кустарником склоны. Потом, когда все-таки вылезли на водораздел, сугробы почти по седло моей лохматой коняжки. И уже в самом конце, когда даже просвет среди деревьев стал виден - целые горы неряшливо сваленных сучьев. Ну допустим, лопаты нам и не пригодились бы, а вот топоры - точно не скучали. Оказалось проще прорубить себе дорогу, чем вытащить из-под сугроба и раскидать в стороны смерзшиеся, еще липкие от смолы ветки.

Ильяз, забрав деньги - и за собак, и за знание пути - отправился на север, в сторону Томска. Сказал, что хоть дорога и длиннее в три раза, чем наш, пройденный уже путь по руслу Тугояковки, а все равно, быстрее так до родной Калтайской доберется. А мы, перекусив сухарями с солониной, повернули морды лошадок в другую сторону.

Просеку с наезженной колеей нельзя и сравнивать с оживленной, вытоптанной и наезженной тысячами путешественников главной дорогой региона. Тем не менее, и здесь оказалось достаточно оживленно. До вечера, когда нашли приготовленное для обозников место ночевки, встретили два каравана по дюжине саней, груженных плетеными коробами с углем, и один - поменьше, с коксом в дощатых ящиках. И на полянке с родником и здоровенным, метра два в диаметре, кострищем располагалась еще одна извозная артель, везущая к шахтам пустые корзины.

Мужички встретили нас более чем радушно. Даже водку было достали, так сказать - за встречу. Казаки глянули на меня угрюмо и отказались. Отговорились, что, мол, пакет в каторжный острог везут. А ну как что случится, а они под хмелем. Так и из полка выгнать могут! Викентий Станиславович - мужик строгий!

Разгадка такого, неожиданно доброго к нам отношения, лежала на поверхности. Черные ели и пихты, голые березы и сумрачные осины, выстроившиеся вдоль только-только отвоеванной у тайги тоненькой нитки новой дороги, напоминали извозным, что здесь все-таки дикий край. Полный не слишком дружелюбного зверья. А волчья стая, голов этак в десять-двадцать, плевать хотела на топоры и палки сгрудившихся у костра мужичков. Сожрут, и фамилию не спросят! Серые в здешних местах - не чета тем облезлым собачкам, что в клетках зоопарков двадцать первого века сидят. Матерые, здоровенные твари! А у нас четыре ружья, да еще револьверы в придачу. С таким аргументом и зверь лесной спорить не посмеет.

За ужином и новости из губернской столицы узнали. Отговорились, правда, что уже неделю как Томск покинули, все послания по острогам да заставам развозили. Оказалось, что в городе уже голову сломали, в попытке отгадать - куда же это бывший губернатор делся. О том, что нас с Герочкой жандармы арестовать желают, никто и не ведает. Всех интересует другой вопрос - как "наш немчик" с новым, только-только назначенным губернатором, действительным статским советником, Николаем Васильевичем Родзянко уживутся?

И вот тут, как выяснилось, народная фантазия развернулась не на шутку. Мигом стало известно, что сам новый губернатор из помещиков. До манифеста чуть ли не пятьсот душ имел, и пять тысяч десятин пахотной земли. Отец его из военных. До полковника дослужился, а сам Николай Васильевич, все больше по чиновничьему делу. Последние восемь лет вице-губернатором служил. Сначала в Петрозаводске, а в 1859 году в Пскове. "Мы Пскопские!", едрешкин корень! Купчины нашенские, сибирские, по телеграфу со знакомцами своими связались, и выяснили, что будто бы, Родзянко этот, сильно мздоимцев да казнокрадов не любит.

– Немчик-то наш, - совершенно серьезно разъяснял улыбающимся в густые бороды казакам, один из обозных мужичков.
– Сам-то мзду не брал, но и другим не мешал. Этот его, литвин носатый, даже и приплачивал с генеральского кошта писарчукам простым. При ём в городе чтоб не при деле мужик, так и нетути таких! Всем работу нашел. На стройке, али в порту, в Черемошниках. Видать, кому-то поперек горла встало, что люд дышать стал, деньга в мошне завелася.

– Как Лерхова нашенского погнали, - тут же поддакнул другой.
– В присутствие без пятиалтынного и входить боязно. Чернильные души как с цепи посрывались. Забоялися, что при новом-то начальнике и подношения брать не дадут, и литвин больше приплачивать не станет. К хорошему-то быстро попривыкли. Теперича только опасаются.