Чтение онлайн

— Нет, — воспротивилась я. — Я с вами, я…

— Не глупи, в грузовике нет места. Мы справимся, — Сэм неуклюже похлопал меня по плечу.

Не спрашивая, куда идти, он уверенно двинулся в сторону спальни мистера Хейза, в дверях которой уже толпились Эрни и его приятели-близнецы. Я не решилась последовать за ними и осталась стоять в коридоре, не зная, куда себя деть и молясь, чтобы все обошлось.

— Вот так, Эдвард. Все нормально, — Сэм вышел из комнаты, держа в своих огромных руках мистера Хейза, как новорожденного ребенка, словно он был легче пушинки. — Вмиг доставим вас к врачу.

— Опусти меня, чертов кретин, — зашипел на него мистер Хейз, и я выдохнула от облегчения: раз у него есть силы на оскорбления, значит все не так уж плохо. — Кому сказал!

Сэм, надо отдать ему должное, не обращал на ворчание старика никакого внимания.

— Потом отблагодарите меня, — невозмутимо произнес он.

Шон подогнал грузовик к самому крыльцу: Сэм погрузил мистера Хейза на переднее сиденье и пристегнул его ремнем безопасности. Тот больше не плевался ядом — прикрыв глаза, он тяжело и шумно дышал, иногда переходя на хрип.

— Можно я? — Эрни заставил Сэма посторониться и запрыгнул в кузов прежде, чем тот успел ответить. — Я с ним уже ездил, знаю, к какому врачу надо.

Он хлопнул ладонью по крыше, и мотор взревел.

— Позвони Акселю, — крикнул ему вслед Сэм.

— Может, все обойдется, — сказал мне один из близнецов, вышедших вместе с нами на лужайку у дома. — У него такие приступы раз в три месяца.

От его слов мне не стало легче. Я смотрела вслед удаляющемуся красному свету габаритных огней, неровно скачущему по рядам кукурузы и оврагам, пока он не исчез вдалеке.

Парни о чем-то пошептались, а потом ушли. Я заметила это лишь тогда, когда Сэм мягко, но настойчиво потянул меня за плечо.

— Дождь собирается, — произнес он. — Они не скоро вернутся, давай зайдем внутрь?

Я позволила ему увести себя в дом. В гостиной Сэм усадил меня на диван, спросил, не хочу ли я чего-нибудь и заботливо укрыл меня пледом. Должно быть, видок у меня был тот еще, потому что он помялся, не зная, что делать дальше, и смотрел на меня с беспокойством и жалостью, словно это у меня только что случился приступ.

— Все обойдется, — повторил он.

Я кивнула, только теперь почувствовав, что меня прошибает дрожь, словно от холода.

— Мне нужно переодеться, — смущенно сказал Сэм.

На нем были только мокрые, плотно облегающие бедра синие шорты. Сэм сложил руки на груди, прикрывшись, хотя, в общем-то, стыдиться ему было нечего. Над его правым соском я заметила маленькую татуировку — это был цилиндр с торчащими из него ушами кролика. При мне он всегда купался в майке, говоря, что так потом прохладнее.

— Милая тату.

Он залился краской.

— Я был в старшей школе и сильно пьян.

— Охотно верю.

— Если хочешь, я вернусь и побуду с тобой, но сейчас мне нужно…

От мысли о том, что он оставит меня одну в огромном пустом доме, мне стало не по себе. Где же Аксель? Почему Анне понадобилось уехать именно сегодня?

Она бы, наверное, сказала, что я зря переживала и что с Эдвардом все будет в порядке, и всего-то ему нужен был какой-то особый укол, о котором я, дурочка этакая, не соизволила узнать заранее. И я бы поверила, потому что ей виднее, и перестала бы так волноваться.

Мне вдруг пришло в голову, что если мистер Хейз умрет, я в ту же минуту вылечу на улицу и буду вынуждена снова скитаться в поисках возможности подзаработать денег и где-нибудь переночевать. От этой мысли, такой кощунственной, неуместной и эгоистичной, я возненавидела саму себя.

Сэм стоял напротив в ожидании моего ответа.

Если мистер Хейз умрет, его призрак явится ко мне и обвинит меня в его смерти.

Какая глупость — в призраков я никогда не верила, но в них гораздо легче не верить при свете дня, а не ночью в одиночестве сразу после того, как застанешь кого-то при смерти.

— Останься, пожалуйста.

Он кивнул и сел рядом на краешек пледа — на достаточном расстоянии от меня, чтобы мы не соприкоснулись даже случайно. Возможно, не хотел намочить меня, а может быть, из уважения к моему личному пространству, но, в любом случае, я была ему за это благодарна.

— Вода теплая? — произнесла я чуть отстраненно, спрашивая не из любопытства, а из боязни остаться в тишине наедине со своими мыслями.

— Теплая, но грязная после дождя, ничего нового. Если хочешь, потом искупаемся вместе. Почему ты всегда отказываешься?

— Я не умею плавать, — голос у меня почему-то был сиплый и слабый. Я прочистила горло, но это не помогло. — Честно говоря, раньше я часто ездила на побережье, но в воду никогда не заходила глубже, чем по колено.

— Не может быть, — рассмеялся Сэм. — Я мог бы тебя научить. Не пойми меня неправильно, просто…

— Почему бы и нет, — согласилась я.

Меня вдруг потянуло в сон — голова по-прежнему болела, но уже не так сильно, а глаза буквально слипались, хотя времени, наверное, было еще не больше девяти часов. Я позволила себе слегка откинуться на спинку дивана, склонив голову к плечу Сэма. Из такого положения мне был виден только его кадык и краешек челюсти.

— Когда вода спадет, можно попрыгать с моста. Мы в детстве с парнями часто купались там — выходили на дорогу и ныряли с парапета.

— Только не с моста, — «не спрашивай, почему», мысленно взмолилась я.

— Боишься высоты?

— Боюсь мостов.

К счастью, избавляя меня от объяснений, пронзительно затрезвонил домашний телефон. Сэм сказал: «я отвечу» и встал с дивана. Сразу стало холоднее, словно меня лишили грелки под боком.

Он сказал что-то еще, но я уже не расслышала, зато успела подумать: слишком много откровений на сегодня.

На самом деле, после пережитых потрясений, без разницы — хороших или плохих, — меня частенько клонило в сон.

Впервые это случилось после похорон мамы, когда я даже не нашла в себе сил, чтобы сбросить тесные черные туфли, которые натерли мне ноги до крови: так и упала в своем траурном наряде в нерасстеленную постель и отрубилась почти на два дня.

Я должна была провести это время, обливаясь слезами и проклиная весь мир за его несправедливость, но вместо этого уснула, и когда очнулась, уже не могла плакать и так и спрятала свою скорбь где-то глубоко внутри, а потом для нее не было ни времени, ни места. И все равно я каждую минуту ощущала ее в себе — тяжелую, тянущую ношу, придавленную сверху могильной плитой из чувства вины.