Чтение онлайн

В основе идеологии, противопоставляющей государство частному лицу и, соответственно, государственную собственность частной, лежит свойственная первобытным, натуральным укладам убежденность, что всякое приобретение, присвоение – результат отобрания у другого. Эта идея выражена Прудоном в известном афоризме, любимом нашими почвенными публицистами: «Собственность – это кража». Но современная экономика давно ушла от натурального, распределяющего хозяйства и создала условия, когда обогащение происходит собственными усилиями. Действительно, у кого забрал богатства изобретатель компьютера или новых информационных программ?

А вот государство, не способное и не призванное ни к какому творчеству, не может ничего приобрести, не забрав у производителей. Причем забирает оно всегда силой, открыто. Как известно, открытое хищение, в отличие от кражи, называется грабежом. Поэтому можно сказать, что если во время Прудона собственность была кражей, то государственная собственность – всегда грабеж.

Однако этот грабеж нашими мыслителями и тем более публицистами почти не осознается, а если и осознается, то полагается святым.

Известно, насколько зависимы от этой идеологии суды, мыслящие себя куда чаще государевыми холопами, чем слугами права. Никакого равного спора с государством суды обычно не допускают. В древности если назначался судебный поединок мужчины с женщиной, то для уравнения возможностей сторон боец становился по пояс в яму. В наших спорах с отчизной другая сторона всегда достаточно женственна, чтобы поставить соперника сразу если не в яму, то на колени, и тем более столь слаба и так беспомощна, что не может быть и речи о разрешении суду толковать какой угодно неясный или ясный вопрос не в свою пользу.

Ближайшим результатом этой традиции становится то, что любой государственный участник оборота, заведомо имеющий преимущество в судах, не рассматривается разумным предпринимателем как желательный контрагент. А если с ними и заключаются сделки, то с непременными негласными условиями, в которых заданные политикой преимущества государства уступаются известным образом. Государство, выходя на рынок, стало быть, предпочитает иметь дело с мошенниками. Наверное, они ему как-то ближе.

А безнадежность налоговых и таможенных споров с бюджетом весьма стимулирует уход от всякой официальности. В обоих случаях провозглашенный приоритет всего государственного усиливает теневое, негосударственное начало. Если государство об этом не знает – оно слишком неумно, если знает – слишком лицемерно [17] и беспомощно, чтобы считаться эффективным. Любой грамотный юрист заинтересован в нормальной работе госаппарата и именно поэтому обязан каждый день заставлять государство в полной мере отвечать за свои действия, не позволять ни одному органу, ни одному чиновнику выступать не от имени закона, а от имени сирот и обездоленных, для коих в данном случае нужно сделать исключение. Именно этими исключениями – независимо от того, насколько они окажутся полезным и для сирот (а мы знаем, что вряд ли), – как раз и выстлан путь к негосударственности.

Те судьи, которые мечут громы на адвокатов, защищающих частное право против публичного, кладут свои булыжники, мостя путь в тот ад, который наша страна переживала практически весь прошлый век.

Цивилист не обязан быть диссидентом. Необязательно должен он иметь и склонность к публицистике; если в этом возникла нужда, значит, наступают тяжелые времена. Но либералом, поклонником свободы он должен быть обязательно. Право без свободы превращается в инструкцию и переходит в полицейское ведение. Цивилисту места в этом казарменно обустроенном мире не остается. Поэтому элементарное чувство самосохранения заставляет всякого цивилиста любить свободу. Я понимаю, что быть либералом в нашей стране опасно. Либерал должен постоянно трепетать. При этом он должен еще как-то отделяться от либералов карьерных. Эту ситуацию имел в виду Салтыков-Щедрин, когда писал: «Что станется с тою массой серьезных людей, которые выбрали либерализм, как временный modus vivendi, в ожидании свободного пропуска к пирогу?»

Сегодня, когда пирог поделен, либералов, как и следовало ожидать, почти не осталось. Пусть их, речь идет о цивилистах. Но, к сожалению, и среди цивилистов слишком много людей серьезных, т. е. тех, кто рассматривает гражданское право исключительно с точки зрения пирога.

Прожив всю жизнь в России, значительную часть своего времени я, как и все мои соотечественники, провел, выслушивая как досужие, так и профессионально оплачиваемые (не отличающиеся, впрочем, глубиной от досужих) разговоры о необходимости немедленного наведения порядка [18] . Нечего делать, эту дань приходится платить, пока Господь не лишил слуха. Естественно, вступать в серьезную дискуссию со сторонниками порядка так же полезно, как, например, участвовать в обсуждении версии об отравлении Ю.В. Андропова членами Политбюро и тому подобных увлекательных сюжетах, особенно популярных в плацкартных вагонах [19] или питейных заведениях и решительно тяготеющих к жанру конспирологии.

Но если лицо, избравшее для прокорма гражданское право, начинает знакомую заунывную песнь о том, как бы всех скрутить, пересажать, а законы упростить, выкинув из них все новейшие заумствования, я вынужден отвечать. Именно в том духе, что можно и пересажать, хотя мы давно лидируем по числу арестованных, можно и законы упростить, хотя проще наших разве что вьетнамские. Но начинать придется с себя и первым делом подать прошение о переводе в пожарную часть или вовсе в надзиратели, поскольку после исчерпания этих вакансий останутся лишь места для заключенных.

Если наша профессия, как полагал Леви-Стросс, одной стороной близка к журналистике, то нужно быть готовым и к популярным дебатам на эту тему. В центре таких дебатов обычно оказывается тезис о патриотичности государственников. Путем этого шулерского приема все критики госаппарата оптом зачисляются в непатриоты. По этому поводу Салтыков-Щедрин говорил, что нельзя путать любовь к родине с любовью к начальству. А наше государство, всегда изолированное от населения (масс, по известному выражению), было и остается не чем иным, как известным образом организованным начальством.

Есть еще один хороший способ отличить патриота от любителя начальства: первые способны испытывать стыд за свою страну, вторые, как мы все хорошо знаем, – нет.

Ведь стыд испытываешь постольку, поскольку считаешь страну своей, стыд можно испытывать только за себя и свое. А если страна воспринимается только как место для кормления, то стыд в этом любимом занятии русского начальника – вещь сугубо вредная. Каждый раз, когда вы сталкиваетесь с очередным профессиональным патриотом из числа чиновников-депутатов-политиков, поющих поставленным голосом песнь о борьбе с Западом, с продажей земли, с рынком и прочими угрозами Родине, вы всегда легко опознаете особенную, закоренелую бесстыжесть певца. Именно из-за этой бесстыжести их невозможно ни заставить признать абсурдность своих лозунгов (если землю-мать нельзя продавать, то ковырять тяпкой ее можно? а для других народов земля – не мать? почему же от ее продажи они лучше живут и больше любят свою землю? и пр.), ни раскаяться в своих злодеяниях, ни просто задуматься над тем злом, тем позором, который тянется за ними много десятилетий.

Что же с ними делать? Если они остановятся, чтобы передохнуть (ударение гуманист должен делать на последнем слоге), то можно зачитать им соответствующий период из Салтыкова-Щедрина, убедительный хотя бы тем, что всех их уже описали за 100 лет до их вступления в ту или иную партию: «…принцип обуздания продолжает стоять незыблемый… Он написан во всех азбуках, на всех фронтисписах, на всех лбах. Он до того незыблем, что даже говорить о нем не всегда удобно. Не потому ли, спрашивается, он так живуч, не потому ли о нем неудобно говорить, что около него ютятся и кормятся целые армии лгунов?

Итак, побеседуем о лгунах.

Лгуны, о которых идет речь и для которых «обуздание» представляет отправную точку всей деятельности, бывают двух сортов: лицемерные, сознательно лгущие, и искренние, фанатические.

Лицемерные лгуны суть истинные дельцы современности. Они лгут… нимало не отрицая ненужности принципа обуздания в отношении к себе и людям своего круга. Они забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», загромождают вашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют. <…>