Чтение онлайн

Но если мы видим, что нет агентского договора, а за ним стоит иной договор – о передаче имущества в пользование, которым ни в каком случае не будет агентским, то мы получаем известную ситуацию притворной сделки.

Притворный агентский договор прикрывает собой ту сделку, которую стороны имели в виду. А этой сделкой является передача имущества во временное пользование. Само по себе заключение притворной сделки не является противоправным (вопреки мнению многих, особенно тех, кто далек от гражданского права), оно не является даже упречным, как любит выражаться Г. Резник. Оно юридически ничтожно, и единственное следствие притворности – это применение правил, относящихся к прикрытой сделке.

Прикрытая сделка в нашем случае – это распоряжение недвижимым имуществом. Но как только мы применяем первое правило к распоряжению недвижимым имуществом, установленное для учреждений, мы сразу же обнаруживаем его ничтожность.

Стало быть, сделка в целом ничтожна – не столько потому, что здесь нет никакого агентского договора, сколько потому, что распоряжение недвижимым имуществом учреждению запрещено.

При всей очевидности аргументации нужно заметить, что суды крайне неохотно применяют нормы о мнимости и притворности сделок. Есть совершенно невообразимая практика, созданная налоговыми органами, когда притворность интерпретируется в качестве налогового нарушения и даже преступления. И хотя суды опасаются ставить под сомнение аргументы ФНС, уступки в этих процессах не только не стимулируют развитие применения норм ст. 170 ГК РФ, но и, пожалуй, создают новые «завалы» на этом пути.

Трудно понять, почему так тяжело сделка признается притворной. Возможно, сказывается формализм, вообще присущий неразвитому правосудию (а развиться ему в наших условиях, конечно, непросто). Ведь каждое решение о притворности сделки означает отказ от буквального текста договора, что не может не вызывать у суда чувства потери почвы. Возможно, что здесь проявляется и другая причина: при общеизвестном господстве произвола суды постоянно учитывают, что в первую очередь их решение будет оцениваться именно с точки зрения его произвольности, и потому избегают сколько-нибудь далеких отступлений от имеющихся в деле материалов.

Во всяком случае, моя задача не казалась легкой.

Осложнялась она и тем, что первым (в качестве номинального истца) выступал представитель правительства Москвы (департамента по управлению имуществом), который вел себя на протяжении всего процесса независимо и не обнаруживал никакого желания согласовать позиции.

Было заметно, впрочем, что суд кассационной инстанции имел намерение разобраться в деле. Но юрист департамента едва ли ему в этом помог. Он доказывал, что спорный договор – не агентский, не приводя каких-либо аргументов. Судья терпеливо объяснила ему, что даже если договор не имеет каких-то указанных в законе признаков, то это еще не делает его незаконным. И завершила свое внушение вопросом:

– Может быть, это какой-то другой договор?

– Да, – ответил юрист.

– Какой?

– Комиссии, – последовал после некоторых колебаний ответ.

– Ну а как комиссионный он отвечает закону?

– Соответствует, – ответил юрист.

В зале установилась атмосфера недоумения. Богиня правосудия, наверное, изумленно потирала очи, насколько это позволяла повязка. (Дело рассматривалось не Верховным Судом, который курируется, как известно, Фемидой без повязки.)

Я был за третье лицо и выступал позже. Пришлось подробно изложить все аргументы, учитывая эффект выступления истца. Все вроде бы становилось на свои места. Я был уверен – да уверен и сейчас, – что здесь ошибка в применении права. Именно такие ошибки должен исправлять суд кассационной инстанции. Однако когда я попросил суд решить спор по существу, позиция суда резко изменилась. Мне строго указали на то, что необходимо проверить довод о притворности договора и что это может сделать только суд первой инстанции. Пришлось согласиться – не потому, что это верно, а потому, что возражения могли лишь повредить моему клиенту.

Настал черед представителя ООО. У него суд спросил, из какого пункта договора следует, что Дом музыки получает какую-то часть дохода от концертов. Ответ был потрясающим: «Не все пишется в договорах», – многозначительно, но и снисходительно заметил представитель ООО.

Пожалуй, этим мудрым ответом он помог мне больше, чем мой формальный союзник – истец.

Решение было отменено, дело направлено на новое рассмотрение в тот же состав суда.

Хотя отмена решения в последний момент – это не самый плохой вариант, передача дела тому же суду не внушала оптимизм.

На первом судебном заседании суд спросил, признаем ли мы иск, заявленный департаментом имущества к ООО «Меридиан». Я объяснил, что наше положение в процессе – третье лицо и мы не можем ни признавать, ни не признавать иск.

После этого суд перевел нас из числа третьих лиц в число ответчиков.

Такое решение процессуально невозможно.

На вопрос суду, на основании какой нормы АПК РФ совершен этот перевод, судья, полистав Кодекс, честно заявил, что найти такую норму не может. Это было неудивительно, потому что такой нормы нет. В силу ст. 47 АПК РФ возможна замена ненадлежащего ответчика иным лицом. Такая замена возможна лишь из числа иных лиц, не участвующих в процессе, и при том условии, что обнаружилась неправильность привлечения ответчика, иными словами – что ответчик ненадлежащий.

В нашем деле никакого ненадлежащего ответчика обнаружено, конечно, не было, а «замена» была произведена из числа лиц, участвующих в деле, что никакими нормами закона никогда не допускалось.

Теперь на вопрос о том, признаю ли я иск, я каждый раз отвечал, что вопрос задан вопреки правилам об установлении положения лиц, участвующих в деле, и ответить на него я не могу.

Судья довольно равнодушно все это выслушивал, что не внушало каких-либо надежд на законное течение всего процесса.

Тогда мы решили прибегнуть к помощи прессы. Очередное заседание проходило в июле, и журналисты в отсутствие новостей охотно откликнулись на наши призывы. Контактировал с ними мой тогдашний партнер П. Астахов, который, конечно, мог в то время привлечь внимание масс-медиа.

Зал был переполнен. Судья был довольно спокоен и явным образом вел дело к отказу в иске.

Он высказывался все в том же смысле: ООО «Меридиан» хотело помогать Дому музыки в проведении концертов, и ничего плохого в этом не может быть. Когда я усомнился в этом и сказал, что ООО «Меридиан» без всякого имущества на балансе и с одним человеком в штате заведомо не могло оказать помощи никому и ни в чем, суд даже не стал слушать.

Журналисты тем не менее могли разобраться в сути аргументации и могли видеть, что ответчик не в состоянии отразить ни один из аргументов. Например, он возражал против того, что предметом договора была передача имущества в пользование, тем, что ведь никакого акта передачи не было. Довод предельно беспомощный (тем не менее он перекочевал в решение).

Поэтому когда было оглашено решение об отказе в иске, представители прессы были, по-видимому, шокированы, что, впрочем, обычно и происходит с человеком, впервые сталкивающимся с нашими судами [11] .

Эти далекие от восторга впечатления и нашли отражение в газетах и на ТВ в течение ближайшей недели. Но еще более существенным оказалось то, что вопрос, видимо, обсуждался где-то в правительстве Москвы. Ведь из решения вытекало, что городскому бюджету придется, как уже говорилось, теперь выделять значительные средства на содержание ООО «Меридиан». Возможно, сыграла какую-то роль и непочтительность городского суда к городскому правительству, что в условиях отечественной модели разделения властей выглядело не совсем деликатным.