Чтение онлайн

Я пишу об этом, чтобы попытаться объяснить причины самого невероятного происшествия в процессе рассмотрения этого дела.

Весь текст выданного мне решения был посвящен обоснованию того, что оспариваемый агентский договор – это правильный, законный агентский договор. При этом ни один из наших доводов не был опровергнут. Суд их просто оставил без внимания – самый обычный прием в отечественной практике.

Не было объяснено, как может агент действовать за свой счет, а не за счет принципала, на основании какого закона у принципала возникают имущественные неденежные обязательства перед агентом и т. п. Об этом уже говорилось выше.

Обсуждая аргументы относительно передачи имущества в пользование, суд воспроизвел бессмысленный довод об отсутствии акта передачи. Такой акт составляется только при передаче владения (и то совсем необязательно). При передаче вещи в пользование никакого акта не нужно.

Суд при этом не смог или не захотел понять разницу между владением и пользованием имуществом и только пользованием, несмотря на крайнюю простоту этого вопроса.

Наконец, предельно нелепо вообще оспаривать притворность договора ссылками на нарушение формальностей при исполнении договора прикрытого. Кроме того, передача относится к исполнению договора аренды, а не к его заключению, тогда как мы оспаривали договор неисполненный.

Но отсюда суд сделал вывод о законности агентского договора.

Мотивировка этого вывода заняла несколько страниц.

Однако затем в одной последней фразе последовал головокружительный переворот: суд считает договор незаключенным, потому что в нем отсутствует условие о порядке принятия заявки агента на проведение концертов, не определен размер доли выручки агента, отсутствует условие об отчете агента и о том, что все полученное агентом принадлежит принципалу.

Все эти аргументы были сами по себе неверны.

Напомню, что существенным условием является такое, которое указано в законе в качестве существенного, без которого не может быть заключен данный договор либо относительно которого стороны выразили волю на его включение в договор.

Понятно, что порядок принятия заявки агента никаким законом не указывается в качестве существенного условия и агентский договор вполне может состояться и без него. А стороны никак не выразили своего намерения установить порядок подачи заявки.

Сомнительно вообще, что заявка агента – это акт, непременно присущий агентским отношениям.

Что касается доли выручки агента, условий об отчете агента и о принадлежности всего имущества принципалу, то все эти доводы решения совсем курьезны. По всем указанным пунктам в договоре решительно и буквально предусмотрено совсем иное – что все принадлежит агенту, что он действует за свой счет и на свой риск. Отчитываться в этом случае ему не о чем.

Но, главное, никто в процессе и слова не сказал о незаключенности договора! Суд явным образом вышел за пределы иска, хотя, вообще говоря, он такого делать не вправе.

И в то же время такой вывод суда был очевидным выигрышем дела для нас. Ведь это означало, что договора нет и, стало быть, мы добились желаемого.

Но явные противоречия и путаница в решении ставили нашу победу под угрозу. Такое решение могло быть отменено, причем для отмены имелась масса оснований – и в сфере материального, и в сфере процессуального права, и с точки зрения правильной оценки фактов.

Поэтому мы решили обжаловать решение в апелляционном порядке.

Наш противник, кажется, не понял смысла происшедшего и давал интервью в том смысле, что подтверждена действительность договора.

Нам предстояло бороться практически без противной стороны.

В апелляционной жалобе я ссылался на те противоречия, о которых уже сказано, и просил суд признать договор ничтожным, т. е. отменить решение и вынести иное. Нас устраивала бы и такая ситуация, при которой суд подтвердил бы позицию суда первой инстанции, сделав это более последовательно и укрепив тем самым решение.

Суд, однако, вполне удовлетворил нашу жалобу и отменил решение суда. Договор был признан ничтожным.

Последовала кассационная жалоба ООО «Меридиан».

В ней довольно неубедительно излагалась все та же идея, что договор не является договором о распоряжении имуществом.

Было и иное: например, ответчик обвинял суд в том, что тот не указал, какому закону противоречит договор. По мнению ответчика, ст. 168 ГК РФ применяется не иначе как с указанием на конкретный нарушенный закон.

Вообще говоря, формулировка ст. 168 ГК РФ о несоответствии сделки закону далека от такого подхода и позволяет устанавливать несоответствие сделки нескольким нормам в их связи, что само по себе, может быть, и не лучшее решение, но такой вариант избран нашим законодателем.

Конкретный закон должен указываться в том случае, когда незаконность сделки понимается более узко – как нарушение запрета (и такая конструкция кажется более удобной гражданскому обороту). Впрочем, в нашем случае был нарушен именно запрет на распоряжение имуществом учреждения (ст. 298 ГК РФ). Поэтому в данном пункте жалоба не имела никакой почвы.

Не более убедительны были и доводы жалобы в части оспаривания выводов суда о притворности сделки. Но в этой части и решение суда было изложено, наверное, не самым лучшим образом.

Я уже говорил, что суды не очень жалуют норму ст. 170 ГК РФ и прибегают к квалификации сделки как мнимой или притворной в самых крайних случаях (и при этом не всегда верно, особенно в налоговых спорах).

Трафаретные ходы в этой сфере не выработаны, что само по себе не вдохновляет судей.

В апелляционном постановлении выводы о притворности сделки были мотивированы, скажем так, довольно кратко. Во всяком случае, многие аргументы, изложенные в моем выступлении в суде апелляционной инстанции, суд опустил.

Поэтому мне не оставалось ничего другого, как защищать позицию суда, подкрепляя ее теми доводами, которых в постановлении не было. Иногда такой подход бывает оправдан.

Но в этом случае суд кассационной инстанции был явно не настроен миловать своих нижестоящих коллег.

Сначала мне был задан вопрос: что я вижу законного в лапидарном апелляционном постановлении? Сам по себе вопрос не сулил ничего хорошего для апелляционного суда. Я попытался распространить смысл постановления и показать, что его умолчания могут быть восстановлены из текста закона. Но мои объяснения были отброшены: полагалось защищать только текст постановления и не выходить за его рамки.