Чтение онлайн

Специалисты-часовщики, обслуживавшие кремлевские башенные часы, упоминаются уже в 1585 году. При часах на Ризоположенской башне их было даже двое. Работа эта была весьма ответственной, поэтому с часовщика брали обязательство: «…у дела на Спасской башне в часовниках не пить и не бражничать с чернью и карты не играть и вином и табаком не торговать и воровским людем стану и приезду не держать». Тем не менее в работе Спасских курантов случались и сбои. Так, часовщик Троицкой башни доносил: «В прошлом, 7196 (1688. — С. Ш.) году часовщика Спасской башни Андрияна Данилова не стало, а по смерти осталась его вдова Улита бездетна и безродна. И живет она на той Спасской башне и часы держит неуставно, по многие времена часы мешаютца передачею часов дневных и нощных. Бывает, у нее один час продлитца против двух часов, а в нынешнее время, бывает, в одном часе два часа поскорит»{546}. Как сообщает всё тот же Мейерберг, ночью звон кремлевских часов повторяли все сторожа ударами в желоба или колотушки, демонстрируя свое присутствие на посту.

Часы, виденные Мейербергом, просуществовали до Петровской эпохи; в 1706 году по велению царя их сменили на новые, с двенадцатичасовым циферблатом. К этому времени к идее «ровного» часа знатные москвичи могли уже привыкнуть — ведь часы, стоявшие в царском дворце и боярских хоромах, были западноевропейского производства и, следовательно, отмеряли 24 ровных часа, если, конечно, не предположить, что их переделывал на русский лад местный умелец. Вероятнее всего, русские аристократы XVII века приноравливали ход «немецких» часов к строю окружающей жизни и каждый раз совершали по ним необходимые вычисления. Вероятно, это было совсем не трудно, раз в покоях шестилетнего брата царя были часы. Вряд ли сам царевич Иван Михайлович уже умел по ним узнавать время, однако управлять такими часами вполне мог его «дядька» Глеб Иванович Морозов. Несколько часов с будильниками было у царя Михаила Федоровича, а также Алексея Михайловича и Федора Алексеевича{547}.

Наличие либо отсутствие как городских, так и домашних часов не сильно влияло на распорядок дня, схожий у горожан разных сословий и занятий. От современного он весьма существенно отличался — ранним подъемом, отсутствием утренней трапезы, послеобеденным сном и ранним, по современным меркам, отходом ко сну ночному. Причем вставали рано и летом — с восходом солнца, и зимой — за несколько часов до рассвета.

Для большинства людей «будильником» был петух, третий крик которого приходился на четыре часа утра.

Поднявшись с зарей или до света, москвич начинал день с молитвы — краткой или пространной в зависимости от религиозности. «Домострой» предписывал хозяину дома «утре встав Богу молитися и отпети заутреня и часы [20] , а в неделю и в праздник молебен с молитвою и молчанием и с кроткостоянием и единогласно пети и со вниманием слушати и святым кажение…». Как видим, автор наставления предписывал горожанину в обычные дни самому петь молитвы, а в воскресенье и на праздники приглашать к себе в дом священников с кадилами для утреннего молебна. Очевидно, это наставление «Домостроя» обращено к состоятельному москвичу, у которого была своя «крестовая палата». Однако автор не забывал и горожан победнее: «…а где некому пети, ино молится доволне вечере и утре, а мужем отнюдь не погрешити по вся дни церковнаго пения вечерни, заутрени, обедни», то есть нельзя было пропускать и церковные службы {548} . Во время утренних молитв, когда вся семья собиралась в «крестовой» или под образами, хозяин дома читал молитвы, а домочадцы внимали ему.

Образцом благочестивого москвича был царь Алексей Михайлович, начинавший свой день в четыре часа утра с молитвы в «крестовой», продолжавшейся четверть часа. Государь слушал поучение, которое читал один из «крестовых дьяков», а после этого вместе с царицей направлялся в одну из дворцовых церквей стоять заутреню, а иногда и раннюю обедню. Выйдя из церкви, в «передней» царь здоровался с боярами и другими служилыми людьми, явившимися «челом ударить государю» и «видеть государевы очи». Затем он в сопровождении бояр и придворных вновь отправлялся в церковь — на этот раз на позднюю обедню, а выходил из храма уже в одиннадцатом часу утра по нашему счету времени. Во время обедни государь начинал заниматься делами — читал доклады, разговаривал о делах, отдавал приказания. После службы Алексей Михайлович направлялся в «комнату», где приступал к решению государственных вопросов. Таким образом, каждое утро царь не менее пяти часов проводил в молитве и на богослужении, при этом ничего не ел и не пил. Лейб-медик царя С. Коллинс особо отмечает его богомольность: «Он всегда во время богослужения бывает в церкви, когда здоров, а когда болен, служение происходит в его комнате; в пост он посещает всенощные, стоит по пяти или шести часов сряду, кладет иногда по тысяче земных поклонов, а в большие праздники по полутора тысяч»{549}.

Конечно, большинство москвичей были не столь благочестивы, как царь, ощущавший на себе ответственность перед Господом за всех православных христиан. Прочитав утреннюю молитву, горожанин принимался за дела. Богатый хозяин обсуждал с женой или ключником домашние заботы, как то советовал всё тот же «Домострой»: «…И после пения мужу с женою советовати о устроении домовнем, на ком что положено, и кому которое дело приказано ведати, и тому наказати, что коли устроити, ести и пити про гость или про себя или ключник по государеву наказу прикажет что купити на обиход, и купив что принесет, то сметити…»{550}Простые горожане, не имевшие ни ключника, ни слуг, разбирались поутру со своим хозяйством сами — надо было позаботиться о скотине, разжечь печь, натаскать воды. Что-то хозяин мог переложить на плечи жены и детей, о чем-то должен был позаботиться лично.

Решив домашние дела, москвичи приступали к дворцовой или приказной службе, торговой или ремесленной деятельности. Самые благочестивые с утра отправлялись в церковь — слушать заутреню (она начиналась еще перед восходом) и первый час. Вскоре открывались городские ворота и закипала жизнь на московских торгах. В половине восьмого начинали службу дьяки и подьячие московских приказов. После многочасовых молитв и посещения богослужения приступал к решению текущих дел и сам царь: принимал в «комнате» бояр и приказных людей, разбирал доклады руководителей приказов, выносил решения по челобитным. Активная жизнь города продолжалась до полудня (по нашему счету времени), когда москвичи садились обедать. Это негласное правило не касалось только монастырской братии, жившей в своем ритме. В монастырях время трапезы определялось богослужением — чем значительнее был праздник и продолжительнее церковные службы, тем раньше начиналась трапеза. В Новоспасском монастыре в воскресные дни и в великие праздники садились за нее около десяти утра (по старомосковскому времени — в три часа дня), поскольку в эти дни был разрешен ужин. В субботу трапеза начиналась в 12 часов, в великие праздники — около часа дня, а в постные дни и в малые праздники, когда пишу принимали раз в день, трапезу устраивали в середине дня — около четырех часов или позже{551}.

После обеда москвичи отправлялись два-три часа поспать. Эта традиция восходила к древним временам. Владимир Мономах писал о ней как об общепринятом правиле: «Спанье есть от Бога присужено полудне. От чина бо почивает и зверь, и птици, и человеци». Как видим, князь-писатель не только освящал обычай полуденного сна ссылкой на Божественное установление, но и почему-то распространял его на всю живую природу. Обычай поспать после обеда был повсеместно распространен на Руси и свято соблюдался, что иногда приводило к печальным последствиям. Например, в 1410 году татары «приидоша к Володимерю лесом безвестно из-за реки Клязьмы, людем в полдень спящим, а града тогда не было, а наместника Юрья Васильевича Щокы не было в граде»{552}. В результате татары сожгли и разграбили город, перебили и взяли в плен его жителей.

Послеобеденный сон стал в Средние века настолько важной частью русского быта, что ассоциировался с национальной самобытностью и православной исключительностью. Весьма информированный Конрад Буссов писал, что Лжедмитрий I «не отдыхал после обеда, как это делали прежние цари и как это вообще принято у русских», что, помимо всего прочего, вызывало недоумение москвичей и «послужило причиной больших подозрений и сомнений относительно их нового царя». Царь Алексей Михайлович, напротив, прилежно соблюдал обычай послеобеденного сна, а затем вновь отправлялся в церковь к вечерне, которая служилась в дворцовых церквях раньше, чем в монастырях. «После вечерни, — пишет И.Е. Забелин, — иногда также слушались дела или собиралась Дума. Но обыкновенно всё время после вечерни и до вечернего кушанья, или ужина, государь проводил уже в семействе или с самыми близкими людьми»{553}.

По-видимому, так же поступали и многие московские торговцы. Не случайно А. Контарини в 1477 году аттестовал москвичей: «Их жизнь протекает следующим образом: утром они стоят на базарах примерно до полудня, потом отправляются в таверны есть и пить; после этого времени уже невозможно привлечь их к какому-либо делу»{554}. Тем не менее деловая жизнь в Москве во второй половине дня всё же продолжалась. Например, приказные после двухчасового перерыва на отдых возвращались к своим занятиям и сидели на службе до восьми часов вечера. Когда 15 мая 1665 года в Суконном Смоленском ряду в одиннадцатом часу утра (по-нашему — в пятом часу дня) начался пожар, торговцы находились в лавках и бросились искать источник возгорания{555}. Царь в эту пору также мог заседать с боярами, но чаще предавался отдыху — шел в баню, играл в шахматы, слушал рассказы «верховых богомольцев» и бахарей (сказителей), читал или слушал чтение книг, в основном духовного содержания. После вечерней трапезы, совершив моление в Крестовой палате, государь ложился почивать.

Молились «по вся дни вечере» все благочестивые горожане, которым «Домострой» предписывал: «…отпети вечерня, павечерница и полунощница с молчянием, и со вниманием, и с кроткостоянием, и с молитвою, и с поклоны, пети внятно и единогласно, а после правила отнюдь не пити и не ясти, ни молвы творити…»{556}С наступлением темноты город погружался в сон, и лишь перезвон кремлевских курантов, стук колотушек сторожей да лай собак нарушали тишину.