Поют черноморские волны
Шрифт:
Здесь, в Приморском райкоме, я был принят в ряды партии, и много счастливых воспоминаний связывают меня с этим своеобразным районом Ленинграда. И как приятно было узнать, что героический комиссар 44-й дивизии Дмитрий Иванович Сурвилло перед самой войной был секретарем Приморского райкома партии!
Мне не довелось часто общаться с Дмитрием Ивановичем, но одна фронтовая встреча помечена в записной книжке «6 декабря. Ночь. В землянке военкома Сурвилло. Настоящий комиссар…»
То были последние дни и ночи перед решающим штурмом Тихвина. На всех участках шли непрерывные наступательные бои. Штаб и политотдел Северной опергруппы продвинулся вперед вместе с войсками. И вдруг стало известно, что противник ворвался в расположение нашего соседа — 44-й дивизии, — под угрозой тылы, командный пункт. Связь с КП прервана.
Получили приказ — срочно связаться лично. И группа наших офицеров и политработников в сопровождении автоматчиков быстро направилась к соседям.
Лес — темный и снежный. Редкие бледные звезды блуждают меж верхушек огромных сосен и елей… Сугробы снега и, кажется, никаких дорог. Но строгий окрик: «Стой! Пароль!» — свидетельствует, что лес живет своей скрытой напряженной жизнью… В непроглядной тьме приводят нас к землянке командования. Синие лучики фонариков чуть высвечивают ступеньки. Наметанный глаз подмечает несколько накатов толстых бревен («И прямое попадание не пробьет!..») И вот мы в землянке. За самодельным столом Дмитрий Иванович Сурвилло листает газету.
На наши взволнованные вопросы комиссар спокойно ответил, что действительно был небольшой бой в глубине обороны дивизии, но противник получил отпор, и положение полностью восстановлено. Комдив сейчас отдыхает — на рассвете полки включаются в штурмовые действия.
Собственно, ничего особенного не было ни в самом факте прорыва какого-то участка обороны дивизии, ни тем более в том, что враг получил отпор. Но запомнилось абсолютное спокойствие комиссара: оно звучало не только в его словах, в его уверенных жестах, — весь облик Сурвилло излучал железное спокойствие.
По всему фронту шла слава о бесстрашии и мужестве, презрении к смерти бойцов 44-й Ленинградской дивизии. Внезапные ночные атаки на укрепленные пункты гитлеровцев, смертоносные лыжные рейды по глубоким тылам врага, лихое проникновение в Тихвинский монастырь — один из вражеских опорных пунктов — становились уже легендарными. Ленинградцы мстили фашистам за муки родного города, не щадя жизни приближали его освобождение. Среди героев дивизии были вчерашние рабочие и студенты, ученые и врачи…
«Ленинградцы — художник Джаков, комиссар Скворцов, медсестра Кузнецова»… За строкой записной книжки — жизнь и смерть скромных и бесстрашных людей… Николай Васильевич Скворцов до войны был доцентом Ленинградского политехнического института. С первых дней войны старший политрук Скворцов — комиссар полка. На пути к Тихвину батальоны полка вместе с танками в лоб атаковали укрепленный пункт немцев в совхозе «1 Мая». Было трудно, и атаку возглавил комиссар полка. Враг разбит, дорога на Тихвин открыта, но комиссар Скворцов пал здесь, сраженный смертельной пулей… Его последним словом было «Вперед!».
Подвиг комиссара полка повторяли в боях комиссары батальонов, политруки рот. А когда в одной из рот встречным огнем были убиты командир и политрук и бойцы приникли к заснеженной холодной земле, во весь рост поднялась девушка в солдатской шинели с санитарной сумкой через плечо, с автоматом в руке.
«За Ленинград!..» — звонко выкрикнул девичий голос, и рота рванулась в атаку, враг был смят… А медицинская сестра Женя Кузнецова погибла в бою, как гибнут герои. Бывшая работница Кировского завода посмертно награждена орденом Ленина.
К. С. Джаков до войны был известен в Ленинграде как своеобразный художник. На фронте он прославился как лихой командир саперного взвода. В районе Лазаревичей, куда бы ни ткнулись фашистские танки — они подрывались на минах Джакова… Он умел ставить мины там, где их меньше всего ждали враги. Орденом боевого Красного Знамени увенчаны героизм и мастерство художника-сапера.
…Когда я вспоминаю о героях славной Ленинградской дивизии, я всегда думаю о комиссаре этой дивизии — бывшем секретаре нашего Приморского райкома партии — Дмитрии Ивановиче Сурвилло. Частица его большого и мужественного сердца коммуниста во всех этих свершениях, имя которым — подвиг, народа.
В канун операции, в часы напряженного боя, каждый из нас нет-нет да прислушивался: не летят ли наши? В дни штурма Тихвина погода чаще всего была нелетной, во всяком случае «СМУ» — сложные метеорологические условия, как почти непрерывно сообщали сводки. И все же не было дня, чтобы наши самолеты не поднимались в низкое серое небо, не бомбили врага…
«СМУ — не помеха», — записано в моей записной книжке. И на полях: «Авиация — любовь моя!»
…Наверное, я очень странно выглядел в нашей опергруппе: всегда ходил в полной авиационной форме, в синей шинели авиатора, с «птичками» на петлицах. Лишь, отправляясь на передовую, по приказу начальства надевал полушубок и шапку-ушанку, как все командиры.
Авиационную форму носил я по праву: в действующую армию прибыл из политотдела Ленинградской военно-воздушной академии, до войны был политработником авиационных подразделений, имел военную авиационную специальность, при надобности входил в боевой расчет бомбардировщика… И хотя всю Тихвинскую операцию воевал на земле, всегда с особой радостью бывал в авиационных частях, с волнением следил за боевыми действиями летчиков. Записная книжка на многих страницах полна названиями эскадрилий и полков, фамилиями истребителей, бомбардировщиков, пикировщиков — ЛАГГ-3, Пе-2, СБ…
Наступательная Тихвинская операция, рассчитанная на внезапность и стремительность, не могла быть успешной без непрерывной поддержки авиации.
И наши летчики нередко свершали невозможное — сложнейшие метеорологические условия действительно не могли помешать выполнению боевых заданий.
Помню, в один из последних дней ноября довелось мне быть на аэродроме пикирующих бомбардировщиков Пе-2. Новая и лучшая по тем временам машина была гордостью эскадрильи Василия Панфилова. Летчики дорожили своими «пешечками», как любовно называли они грозный пикировщик, и в это пасмурное утро, когда небо висело низко и тяжело, засыпая землю мокрым снегом, погода была явно нелетной. Но Панфилов получил данные о замаскированном мощном фашистском аэродроме. И весь состав эскадрильи рвался в бой.
Василий Дмитриевич — смелый и опытный бомбардир, за плечами у него годы учебы и боев (в финскую кампанию Панфилов был награжден орденом Красного Знамени), он тщательно взвесил все плюсы и минусы атаки на вражеский аэродром именно в нелетную погоду. Быстро был разработан план опасной и невероятно трудной операции, получено «добро» командования. И вот у нас на глазах свершается чудо: тяжелые бомбардировщики стремительно отрываются от земли, взметая тучи грязного снега, и в сером небе один за другим проносятся характерные силуэты с двумя круглыми «тарелками» на хвостах…
Казалось, прошло много часов, пока одна за другой все «пешечки» стали садиться на своем поле. Сел Панфилов, и командир полка тут же принял первый рапорт… А потом пошли расспросы…
…В густых облаках Пе-2 домчались до вражеского аэродрома и скрытно дали внезапный бомбовой залп. Забелели вокруг разрывы зениток, бомбардировщики вихрем пикируют, бомбовые удары дополняют пушки и пулеметы… Аэродром в огне, вспыхивают взрывы…
Фоторазведка установила: больше двадцати «юнкерсов» и «мессеров» уничтожено, взорваны цистерны с горючим, аэродром надолго выведен из строя.