Поют черноморские волны
Шрифт:
Наверное, работники агитмашины хотели порадовать бойцов хорошей песней, а, не подумав, сделали вредное дело — усугубили тоску-печаль людей после тяжелого боя.
Пришлось прекратить такую музыку…
Зашумели, загудели будущие политруки. Каждый живо представил то, о чем рассказывал Мартыненко… А комиссар продолжал свой разговор:
— Умный, душевный политический работник в любых условиях найдет путь к сердцу бойца. Побывайте в расположении дивизии комиссара Сурвилло. На всех дорогах и тропках в полки и батальоны замаскированы сверху густой зеленью арки с лозунгами. На стороне, обращенной к передовой, призыв: «Вперед! Только вперед! Ленинград ждет!» А на обратной стороне арки, на пути с передовой в тыл: «Ни шагу назад!..» Каждый день, каждый час в сердце солдата звучат эти мобилизующие призывы…
— А вы говорите о трудностях, — завершает беседу комиссар Мартыненко.
Не буду делать широких обобщений, но на нашем участке фронта фашистская пропаганда в адрес красноармейцев была очень убогой. Листовки довольно часто забрасывались на позиции, но их действенность была равна нулю.
Как-то поздним вечером над нашими позициями пронесся небольшой фашистский ночной бомбардировщик. Его обстреляли, но вместо бомб он сбросил сотни листовок. И вскоре то тут, то там раздались взрывы смеха. Я поднял одну листовку и тоже расхохотался — это было действительно смешно.
На листовке был уродливо изображен советский офицер со звездой на рукаве, значит — политработник, а два «красноармейца» со зверскими, злорадными лицами тащили его к дереву, с которого свешивалась петля. «Стихи» под этой мазней должны были, по мысли авторов, натравить наших бойцов на свершение «акции»:
«Как попался политрук — так тащи его на сук!..»
Если такая листовка была действительно смешна, то совсем не смешны были сами солдаты и офицеры гитлеровских дивизий, с которыми мы встречались лицом к лицу в боях и после захвата их в плен. Мы видели тех, кто зверски хозяйничал в наших оккупированных селах и городах, находили страшные документы, вызывавшие гнев и ненависть… Среди аккуратно подшитых папок разгромленного штаба полка 20-й мотопехотной дивизии немцев наши переводчики обнаружили «Указания коменданту на занятой территории». Мы тут же размножили этот варварский документ и раздали политрукам и комиссарам — пусть бойцы знают, какой враг перед ними!
У меня сохранились выписки из гитлеровских «Указаний»:
«Имущество колхоза рассматривается как военная добыча!
Установить наблюдение за всем гражданским населением.
Составлять списки всех женщин и мужчин от 15 лет и детей отдельно.
Немедленному задержанию подлежат все работники партии, комсомола, газеты, все члены милиции и иные подозрительные лица»…
Были и другие немецкие документы вроде донесения полкового офицера пропаганды и пастора полка командиру:
«Следующие люди бежали с поля боя, отказались возвратиться. Причина, как они объясняют, — слабые нервы…»
Видимо, наши летчики и артиллеристы быстро «расшатали нервы» изнеженным фашистским головорезам, прибывшим из Франции на помощь армейскому корпусу генерала Шмидта.
Знакомили мы наших бойцов и с захваченными в гитлеровских штабах многочисленными инструкциями по «Вспомогательным мероприятиям для защиты от холода».
«Особенно чувствительны к морозу ноги…
Готовьте пучки соломы, нарезанные по размеру обуви и обернутые вокруг ступни листы газеты…
Внутрь каски лучше всего положить верхнюю часть старой фетровой шляпы…
Необходимо постоянно иметь при себе достаточный запас газет… Носить между нижним бельем и верхним обмундированием…»
— Мороза боятся, а наших женщин и детей на мороз гонят!.. — гневно говорили бойцы.
Советская контрпропаганда была гуманна, она исходила из того, что законная ненависть к врагу-оккупанту не должна ослеплять нас, мы хотели, чтобы тысячи и тысячи немцев сложили оружие, сдавались в плен, прокляли фашизм.
У меня хранится одна из наших листовок. Она и сегодня не оставит равнодушным честного человека: на лицевой стороне — большая фотография ребенка в слезах, вдали — убитый немецкий солдат на снегу. На обороте — стихи известного немецкого поэта-революционера Эриха Вайнерта:
Помни о твоем ребенке!.. Скоро коричневая чума исчезнет, И Германия снова свободно вздохнет. А ты?.. Разве ты не хочешь вернуться обратно К своему ребенку, к своему счастью? Думай, помни о твоем ребенке.Внизу, под стихами, в рамке на немецком и русском языках: «Passierschein» — «Пропуск»:
«Каждый немецкий солдат имеет право с этим пропуском переходить через фронт в плен к русским. Каждый воин Красной Армии и советский гражданин обязан сопроводить его в ближайший штаб Красной Армии. Командование Красной Армии гарантирует пленному жизнь, хорошее обхождение и возвращение на родину после войны». Скреплено гербом СССР.
Главным оружием нашей пропаганды среди войск противника была правда. Летчики систематически забрасывали к немцам сводки Советского информбюро, документы и материалы о действительном соотношении сил, о крепнущем советском тыле…
Утром 9 декабря мы были уже на улицах освобожденного Тихвина.
В тот час мне вспомнилась первая встреча с Тихвином незадолго до войны, летом 1940 года. Группа ленинградцев приехала в этот старинный русский город, в Дом-музей великого композитора Н. А. Римского-Корсакова.
Тихая река, безмолвные, петровских времен шлюзы, замершее озеро отражали густую зелень лиственных деревьев, дома с резными наличниками. В тихие воды смотрелись древние стены и купола большого монастыря.
Старый герб Тихвина — щит, олицетворяющий его извечную воинскую славу. Здесь уже сотни лет назад были биты интервенты… Но боевой щит лишь обрамление фигуры бегущего лося, высекающего копытами искры. Тихвинцы говорили нам, что видят в этом простор и богатство своего края и традиции кузнечного дела, известного здесь издавна… И старый город на зеленых холмах жил мирной трудовой жизнью.
По вокзальному шоссе неслись машины с продукцией тихвинских предприятий — мебель, лес, бокситы. А тополевая аллея на высоком берегу Тихвинки вела к цели нашей поездки — Дому-музею Римского-Корсакова.
Своеобразной красоты деревянное строение с изогнутым парусом над крыльцом, с мезонином, скрывающимся в серебряных ветвях тополей. Здесь родился композитор, здесь прошло его детство, и впечатления русской старины, живая память о силе и красоте народной навсегда вошли в его музыку:
Есть над речкой-рекой Дом, где с музыкой ладишь…Прошло меньше двух лет, и когда утром 9 декабря 1941 года мы шли по улицам только что освобожденного от фашистских захватчиков Тихвина, трудно было узнать его.
Долго стояли мы у чудом уцелевшего дома Римского-Корсакова. Двери его распахнуты, сени забиты пустыми бутылками с ярлыками разных стран — тут пьянствовали «победители», подло оскверняя реликвию, дорогую сердцу советских людей.
Помню, какое волнение охватило всех нас, когда из кучи обломков был извлечен бюст Римского-Корсакова. Десятки рук протянулись к нему, чтобы бережно стереть пыль. Бюст тоже чудом уцелел, и когда поставили его на разбитый рояль, в комнате словно стало светлее…