Познавший гармонию
Шрифт:
«В.В., а почему говорят – в Москве теперь всё есть, а все-таки здесь покупают? – спрашивал у него в начале перестроечных времен. – В чем здесь штука такая?»
«А помните, Г., еще у Островского сказано – вам какого винца налить? – лакей спрашивает. Французского? Высшего качества? Это нам недолго. Наклеечку переменить и дело с концом. Всё поняли, Г.?»
Сидели после утренней прогулки 14 октября 1992-го в тилбургском кафе.
«Так вы, значит, Г., в Новую Зеландию собрались? И надолго?»
«Да, В.В., думаю сначала в Австралию, а потом в Новую Зеландию махнуть. Месяца на два, а то и дольше».
«М-да, а я вот, знаете, в книге Тура Хейердала давеча вычитал: отправился он с молодой женой в свадебное путешествие на Таити. Пальмы, океанский прибой, фрукты диковинные, одним словом, рай земной. Повстречали там одного норвежца, тридцать лет на Таити живущего. Ну, говорят ему – повезло вам… А тот: мне бы сейчас морошки, да ветра осеннего…
Или вот – играл в Мар-дель-Плате в 62-м году. Разносолы, рыба всяческих сортов, – ешь не хочу. А хозяева говорят – это что, вот в выходной день мы вас такой рыбой накормим – пальчики оближете… Действительно, приготовил повар какую-то рыбу в горшочке и соус специальный – попробуйте, говорят, деликатес необычайный. Я пробую, все сидят, на меня смотрят. Батюшки-святы, да это треска! В Аргентине деликатес необычайный и экзотика, а я третьего дня для Надежды моей по рублю кило на базаре покупал. Всё поняли, Г.? Ну, давайте трогать, уже играть скоро…»
В гостинице, когда я вызвал лифт, советовал: «Знаете, Г., в России есть такой доктор Медведцев, он у нас по телевизору выступает, так доктор этот советует лифтом совсем не пользоваться. Каждая ступенька лестницы – говорит – секунду жизни прибавляет, так что я теперь по лестнице поднимаюсь и вам полезно было бы… Не пойдете? А зря. Ну, как говорит в таких случаях Марина, жена Бориса Васильевича: а tout alleur, a tout alleur…»
Рассерженным видел его буквально считанные разы. Один случай запомнил очень хорошо: было это 13 мая 1981 года. В Амстердаме игрался ИБМ турнир, и мы вышли по обыкновению на прогулку. Сказал ему, что в Риме было покушение на Папу, но тот остался жив, а стрелявшего поймали. «Поймали? Такого злодея надо немедленно и прилюдно повесить на площади Святого Петра, чтобы другим не повадно было. И не просто повесить, а за яйца…»
Испорченный западной демократией, я, охнув, стал говорить что-то о суде, о праве на защиту… Не дал договорить: «Я бы этого негодяя, Г., за яйца повесил и вся недолга, без всяких ваших судов да защит…»
Хотя к ругани других относился снисходительно, бранных слов не употреблял совсем, даже словечек, сегодня считающихся детскими. Однажды рассказывал, как слушал оркестр народных инструментов под управлением Николая Некрасова: «Камаринскую лихо отыграли, там слова, конечно, неприличные, такие и произнести нельзя: “ах ты, такой-сякой сын, камаринский мужик, заголя это самое место по улице бежит…” Но так уж написано, здесь уж ничего изменить нельзя…»
В другой раз зашел разговор (по телефону) об одном известном гроссмейстере. «Знаете, Г., Кобленц знал его прекрасно еще с довоенных времен и называл одним нехорошим словом. Не могу вам сказать каким, Надежда Андреевна рядом стоит».
«Что за слово такое, В.В.? Скажите хоть шепотом…»
«Нет, не могу. Даже шепотом не могу…»
«Ну скажите хоть на какую букву, я сам догадаюсь».
«Какой приставучий! Ну так и быть, скажу: на букву “д” начинается…»
«На “д”? Да на “д” и ругательств в русском нет. Дураком?»
«Да нет, не дураком, дураком я сказал бы…»
«Ума не приложу, видно давно я уехал из России. Долбоёбом, что ли?»
«Фу, Г., какие слова! Нет, по другому Александр Нафтальевич его называл…»
Так и не знаю до сих пор, каким словом называл Кобленц гроссмейстера N.
В Лас-Пальмасе в 1982 году играл в межзональном. Было ему уже за шестьдесят, но играл с блеском и попал в претендентские матчи. К партиям почти не готовился, каждое утро еще до завтрака спускался к морю, и, окунувшись, сидел один на пустынном еще пляже, вглядываясь вдаль.
«Вы знакомы? – спросил меня в первый день турнира, представляя молодого человека с необыкновенно живыми глазами и темно-рыжей бородой, – это гроссмейстер Лев Псахис. Лева у нас вегетарианец. Впрочем, живя в Красноярске, не так и трудно быть вегетарианцем, если вы, Геннадий Борисович, понимаете, что я имею в виду…»
Приезжая в декабрьский Лас-Пальмас и останавливаясь в той же самой гостинице, сижу порой у кромки воды, вспоминая Смыслова и давно обогнав его, тогдашнего, годами, думаю о быстротекущей жизни.
Во время кандидатского цикла 1982-84 годов к нему вернулось настроение начала пятидесятых, боевой задор, а главное – вера в собственное предназначение, что ему предстоит победить и выйти на чемпиона мира. Но если тогда чувство долга и вера в предназначение базировались помимо выдающегося природного таланта на энергии молодости, тридцать лет спустя дошел он «только» до финала претендентских матчей и уступил двадцатилетнему Каспарову, игравшему уже в другие шахматы.
На шансы ветерана в борьбе за первенство мира «наверху» смотрели скептически. Перед полуфинальным матчем с Золтаном Рибли (1983) Смыслов отправился на прием к председателю Спорткомитета Марату Грамову.
«В вашем возрасте, Василий Васильевич, – без обиняков сказал чиновник, – надо не за мировое первенство бороться, а думать о кое чем другом…» Но, несмотря на годы, сохранялись у него еще честолюбие и хладнокровие, необходимые для борьбы. Готовился к матчу как никогда и победил заслуженно.
Матч с Рибли игрался в Лондоне одновременно с матчем молодого Каспарова с Корчным, за которым и следила главным образом публика и пресса. Я тоже приехал на тот матч, но частенько виделся и со Смысловым.
Потчевал однажды в гостиничном номере печеньем, привезенным из Москвы: «Попробуйте песочного, Г… Песочные Надюше особенно удались… Вы таких во всем Лондоне не найдете. Попробуйте, попробуйте… Какие там еще тирамису у итальянцев…»
Там же в Лондоне гулял иногда с гроссмейстером Шамковичем, приехавшим из Нью-Йорка в качестве корреспондента «Голоса Америки». «Ах, Лёня, Лёня… – начинал Василий Васильевич, беря бывшего москвича под руку и, хотя тот был моложе его только на два года, начинал с излюбленного: – Вы, Лёня, еще молодой человек, у вас, Лёня, вся жизнь еще фактически впереди…»
В последней партии согласился на ничью с лишней фигурой. «Почему?» – спросил у него. «Мне тот же вопрос, Г., и Гарри задал. Но Гарик ведь у нас еще человек молодой, горячий, а вы-то понимаете, что поступил я в соответствии с традициями. Ну что я буду добивать Золтана, ежели ничья мне победу в матче приносит…»
Верил, что судьбой предназначено ему выиграть и у Каспарова, выйти на Карпова и снова сражаться за чемпионский титул. Не понимал, какую грозную силу представлял уже тогда Гарри Каспаров. Не говоря уже о дебютном репертуаре обоих – с трехлинейкой Мосина против танка!